— Не помешаю? — спросила она. — Я могу прийти попозже, если вы заняты.

Войдя в библиотеку, она увидела Большого Дедди, который жевал сигару, просматривая финансовую полосу газеты. Он сидел в одном из громадных кожаных кресел, стоявших вокруг столика у больших французских окон, выходивших на веранду, и явно наслаждался уютом и уединением.

— Нет-нет, деточка, ты никогда мне не помешаешь. На самом деле я рад прерваться. Дела меня утомили. — Он свернул газету и бросил на столик, приглашая Эммелин устроиться в соседнем кресле.

Она неуверенно подошла и села. Ей казалось, что ее сердце готово выпрыгнуть из груди. Настало время раскрыть свою тайну. Хотя Джонни не видел необходимости рассказывать об их личных делах всем и каждому, Эммелин считала, что его родители должны знать — их сын не мог сделать что-нибудь недостойное, а тем более такое, из-за чего ей пришлось войти в их семью.

— Итак? — Лицо Большого Дедди покрылось тысячью морщинок от улыбки. — Какому счастливому событию я обязан удовольствием этого неожиданного визита моей юной невестки? — Он одобрительно посмотрел на нее.

Утонув в роскошном кресле, Эммелин нервно сжала руки и прикусила нижнюю губу, стараясь набраться мужества. Она должна раскрыть все обстоятельства своего появления в этом доме прежде, чем сбежит, сгорая от стыда.

Большой Дедди насупился и стал изучать ее лицо с выражением, которое заставило ее всю сжаться от страха.

— Ты выглядишь немного нервозно, милочка.

Непрошеные слезы брызнули из глаз Эммелин.

— Я должна вам признаться… — начала она и замолчала.

Большой Дедди внимательно посмотрел на свою сигару, ожидая, пока Эммелин возьмет себя в руки.

— Я знаю, как это бывает. Очень трудно, не так ли? Ты говори и не обращай внимания на меня. — Он издал смешок. — Вырастив девятерых детей, я слышал всяческие признания. И как видишь, все еще жив.

— Мой ребенок не от Джонни, — в ужасе услышала Эммелин свой голос как бы со стороны.

Большой Дедди задумчиво выпустил несколько колец дыма.

— Да, пожалуй, такого я еще не слышал. — Он помахал рукой, разгоняя дым. — Знаешь, я тоже должен тебе кое в чем признаться.

Эммелин уставилась на него, не понимая, как его признание может повлиять на ее судьбу.

— Вы?

— Ага. — Его улыбка была настолько добра, что Эммелин сразу поняла, почему он знает все о своих детях. — Мой секрет, милочка, заключается в том, что я ничуть не удивлен твоим признанием.

— В самом деле? — Эммелин была ошарашена.

— Да. Видишь ли, я знаю своего сына, который не может поступить безответственно. Он никогда не был увлечен Фелисити, но согласился жениться на ней по большей части именно потому, что чувствовал себя ответственным за всех нас и наше благополучие. А когда он познакомился с тобой, у него сразу появились веские причины взять на себя ответственность за тебя и ребенка. Теперь я понимаю, что он никогда не любил Фелисити так, как любит тебя.

Эммелин спрятала лицо в ладонях и разразилась слезами.

Хрустящий носовой платок размером с добрую скатерть опустился ей на колени.

— Ну-ну, дорогая, не надо так плакать. Хотя… если это несет облегчение, плачь на здоровье. Моя дорогая женушка проплакала все девять сроков, когда носила наших деток. Так что я до сих пор по привычке таскаю с собой громадные платки.

— Джонни не любит меня, — выдавила сквозь слезы Эммелин.

— Очень знакомые слова. Каждый раз, когда я разговариваю с женщиной в положении, слышу их. А теперь забудь об этой ерунде.