Пенни откинулся назад в кресле, закрыл глаза. Он вдруг почувствовал себя ужасно усталым, затошнило, к горлу подкатила желчь. Он подрагивал, будто от холода, ладони увлажнились Сердце колотилось быстрее. Дышать стало трудно. Он вспомнил огонь, обжегший его тело в Центральной Америке, пытки, которые вынес там. Вспомнил Они, по чьей вине все это с ним произошло. Они — человек, которого боятся сейчас Аристотель Беллас и Софи. Который чуть не погубил Эдварда Пенни и сейчас угрожает ему вновь. Угрожает не только ему, но и Акико.

Долго сидел Пенни обмякший в кресле, смотрел в стену остекленевшими глазами и отдавался чувству зла. Он сжал кулаки, чтобы руки не дрожали.

Он еще подержал Варма в руках, чуть склонив и подставляя солнцу в окнах его квартиры на Пятой авеню, потом отставил картину и поднял трубку интеркома. Звонил Хори Васэда. Васэда был его ассистентом и, среди прочего, вел дела с ворами и грабителями, которые продавали Ганису дальневосточные шедевры. Сегодня утром Васэда должен был вылететь в Таиланд за цейлонскими скульптурами и корейскими свитками, но несколько минут назад ему позвонил оттуда человек, укравший эти произведения искусства. Вор, бывший американский солдат, живший в Бангкоке, потребовал больше денег — или сделки не будет. Васэда спросил — заплатим ему или отступим?

— Заплати ему, конечно, — решил Ганис. Он говорил по-японски.

Васэда был очень не согласен.

— Заплатить ему? Но он требует еще тридцать тысяч, иначе, говорит, обратится к другому покупателю. У нас была договоренность с этим червем, а он хочет изменить правила в последнюю минуту. Я не люблю, когда из меня делают дурака. Если станет известно, что на нас можно давить, то…

— Я знаю, знаю. Но мне нужно то, что есть у него. Все очень просто.

— Мерзавец повторяет «не будет финансов, не будет романсов» и смеется. Мне хочется вырвать ему глаза, закрыть маской его дурацкую рожу — и пусть танцует в клетке рядом с нашей подругой Ханако.

Ханако. Уоррен Ганис ее знал. Он видел ее в прошлом марте, когда в Токио устраивали прием для служащих «Мудзин». Вид у Ханако был скучающий, хотя она усердно притворялась, будто все происходящее ее интересует. Ганис подумал, что она одна из самых красивых женщин на приеме, но потом решил, что она не в его вкусе — слишком легковесная и переменчивая, муж, наверное, ею недоволен. Васэда, любивший мрачное и болезненное, показывал ему полароидные снимки Ханако: голая, в лисьей маске, она танцует в бамбуковой клетке. А для Уоррена Ганиса эта картина символизировала разрушенное произведение искусства, он на такие вещи смотреть не любил. С другой стороны, только безмозглая райская птичка вроде Ханако могла подумать, что ей удастся сбежать от Императрицы.

Всех трех жен Ганиса, японок, выбрала ему Рэйко Гэннаи, она основывалась при этом на его представлениях о красоте, уме, характере. Теперешняя миссис Ганис, третья, хотя и была намного моложе него, отвечала всем его требованиям, а к тому же очень интересовалась искусством, что он считал дополнительным преимуществом. Последнее время она казалась чуть отстраненной, немного напряженной, а поскольку она прожила в Америке меньше двух лет, он расценил это как тоску по Японии. Поэтому он и не противился, когда жена предпочитала больше времени проводить в их поместье в Нью-Джерси, нежели в манхэттенской квартире. Ей никогда не нравился Нью-Йорк, она говорила, что его населяют грубые бесчувственные люди.

Он сказал себе, что ее настроение — всего лишь фаза, через которую она проходит, и что она никогда не станет проблемой, которой стала Ханако.