— Я вот что, главное, хотел сказать, — произнес он. — Хотел извиниться за то, что был таким… И так плохо распорядился всем, что мне было дано. Что облажался. Что был так глупо зол.

— Не извиняйся, — сказала она. — В общем, это был не такой уж плохой опыт. Меня многому научили. — На ее лице расцвела улыбка воспоминания или предвкушения, и она словно помолодела. — Знаешь, что я еще умею делать? Смотри.

Она достала спичку, здоровенную кухонную спичку, и, держа ее в вытянутой руке между ними, сосредоточила взгляд на красной серной головке. Ему знаком был этот взгляд: он успел узнать его (иероглиф его проклятья), когда спичка вспыхнула сама собой.

Бешеное шипение и пламя разбудили его; открытый рот хватал воздух, сердце тяжело билось. В комнате стоял Бо Брахман с бумажным пакетом в руке и сквозь дверной проем с интересом смотрел на Пирса.

— Как быстро вы, ребята, уехали с праздника, — сказал Бо. — Роз я так и не поймал.

— Она хотела отоспаться, — объяснил Пирс, доставая кофейный прибор. — Уехала очень рано. Ей зачем-то надо было вернуться.

— Зачем? — спросил Бо.

— Не знаю.

Бо положил пакет на кухонный стол.

— Тебе нужно что-то к кофе, — сказал он.

— Да я не голоден.

— Ага, — сказал Бо. — А Роузи говорит, что ты плохо питаешься.

Пирс в очередной раз удивился и даже не очень поверил тому, что другие, оказывается, думают о нем и обсуждают его друг с другом.

— Нет-нет, — сказал он. — Нет-нет.

Бо открыл пакет и стал изучать его содержимое.

— Мюсли в гранулах, — сказал он. — Это мы производим. Их везде продают. Во всяком случае, по всему округу. Это вот… — Он принюхался. — Это вот «Орехнись!», по-моему. А может, «Сплошной дух».

— Класс, — ответил Пирс. — Сойдет, не важно. Вообще-то он никогда не ел мюсли. Наконец он приготовил горькое варево.

— Нам надо кое-что выяснить, — сказал Бо. — Нам надо узнать, где Сэм.

— Думаешь, Роз знает?

— Я надеялся, она еще здесь. Здесь бы и спросил.

— Я могу ей позвонить попозже, наверное. Только я не уверен, что она, что она…

— Нет. Не годится. — Бо открыл шкаф и нашел подходящую для хлопьев миску, осмотрел ее, словно искал трещины, и поставил рядом с пакетом. — Когда ты ее увидишь?

— Думаю, — сказал Пирс, — что никогда. Вообще, я лично не собирался. То есть, может быть, когда-нибудь потом, когда… ну…

— Ты ей сказал об этом?

— Нет.

Она так искренне радовалась шикарному балу, его знакам внимания, фейерверкам; упивалась праздником так, словно его приготовили для нее одной. И Пирс понял, что умрет, если не порвет с ней.

— Бо, на вечеринке ты сказал… — Пирс замолчал, усомнившись, говорил ли это Бо — по крайней мере, в так называемой реальности. — Ты сказал, что это не моя вина. Это. Все это.

— Да.

— Но что исправить должен все-таки я.

— Да.

— Я тоже так думаю. Я в это не верю, но думаю так.

— История-то о тебе, — сказал Бо.

— Но почему я так важен, почему я, а не кто другой? — воскликнул Пирс. — Думать так — это сумасшествие. Думать то, во что не веришь, — это безумие.