Глупости это все. Затеял расследование на ровном месте, придумал какую-то обиженную сестру. А Элеонор, возможно, и не слышала никогда о Хелене Вандер-Рут…

Но все-таки: Глисет, январь, одиннадцать лет — не много ли совпадений?

ГЛАВА 6

Нелл хорошо помнила, как впервые попробовала курить.

— Тебе не понравится, — предупредил Оуэн, когда она попросила у него сигарету.

— Почему? Тебе же нравится.

— Я притворяюсь, — усмехнулся он.

— Неправда.

— Правда. Давно притворяюсь. Так давно, что сам уже верю, что мне это по душе.

— Тогда я тоже притворюсь.

— Ну попробуй.

Горький дым оцарапал горло, но она сделала еще одну затяжку и зашлась лающим кашлем.

— Не твое это. — Оуэн похлопал ее по спине и отобрал сигарету.

— И не твое, — выдавила она сквозь навернувшиеся слезы. Речь шла уже не о курении, и Оуэн, как всегда, отмолчался. Он привык притворяться. Убедил всех вокруг, что не знает и не хочет другой жизни, кроме жизни на ферме. Добротный дом, виноградник, отара на выпасе — для большинства в Расселе так и выглядело счастье. И Оуэн был счастливчиком в их глазах.

Кем он был на самом деле, Нелл так и не узнала.

Целителем? Он умел лечить. Знал свойства растений и камней. Готовил для Нелл мазь, защищавшую ее кожу от солнца.

Но мог быть и зоомагом. Животные слушались его. Собаки выгоняли овец без науськивания пастухов, а овцы не разбредались по холмам. Всегда шли послушно под его руку, даже когда эта рука сжимала отточенный нож.

Алхимиком? Из овечьих желудков он вырезал сычуг и выбирал, если попадались, безоары. Камни заряжал силой и продавал аптекарю в Фонси, а сычуг сушил для зелий, но в первую очередь — для сырной закваски.

Он мог быть кем угодно, но был простым фермером и соленый овечий сыр готовил чаще волшебных эликсиров.

— Самое сложное в этом деле — подоить овец, — говорил он Нелл. — А дальше проще простого. Научишься.

Она научилась. Доила овец, процеживала молоко, мешала с закваской, укутывала. Получившиеся плотные сгустки раскладывала по холщовым торбам и ставила под гнет, чтобы сыворотка стекла. Из сыворотки, белой и жирной, вываривала еще творог, а готовый сыр резала кусками и укладывала в бочонок, пересыпая солью. Кожа на руках зудела, но сыр получался вкусный.

У Нелл все получалось, что-то сразу, что-то со временем.

И сыр, и лепешки, и густая острая подлива. И овечью требуху она готовила с травами и специями, убивавшими даже намек на неприятный запах. Гусей и уток сама резала и общипывала, тушила в большом котле, раскладывала по горшкам, заливала жиром и спускала в погреб. Жир застывал, и мясо в нем хранилось долго.

И шить она худо-бедно научилась.

Только прялка ей долго не давалась, хотя лишь в этом занятии и был смысл. Не ради ниток. Шерсть Оуэн продавал сырцом, а прясть ее заставлял для другого. Терпение тренировать. Концентрацию. Моторику. Вспоминать и учиться заново. Потому что ферма — это не ее.

Но Оуэн ошибался, она привыкла бы.

Если бы он остался — привыкла бы, как потом приучила себя к сигаретам, то ли назло ему, то ли от безысходности. Нашла в его вещах мятую пачку и выкурила все зараз, кашляя, утирая слезы и сдерживая приступы тошноты.

После нашла другие сигареты — тонкие, приятно пахнущие табаком и мятой. Они лежали в изящном дамском портсигаре в зачарованной от губительного времени шкатулке, которую Оуэн держал под кроватью в старом чемодане. Там был только этот портсигар, длинный мундштук и фотоснимки, вложенные вместо конверта между двумя документами.

О женщине с фотографий Оуэн никогда не рассказывал, но из бумаг Нелл узнала ее имя — Вилма.