— Как ты? — поинтересовался Кран.

— Отлично! — отвечал Слон. — Что нового?.. Я тут приболел малость…

— Все по-старому… Ты знаешь, и я ангину подхватил. Вот только первый раз на улицу вышел поглядеть на бабцов, а то, думаю, совсем зачахну! К тебе не заходил, чтобы не заразить. А ты, оказывается, тоже кашлял…

— Я на пять минут вышел, — уставив глаза в землю, рассказал Слон. — Подышу, чтобы бактерии вышли, и домой!

— Я тоже, — поддержал Кран друга.

— Ну, пока?

— Пока…

Они попрощались, и каждый почти бегом отправился насыщать событиями свою новую страсть.

На свалке Слон долго рылся во всевозможном свое отжившем, тыкал палкой в гниющее тряпье, заглядывал под какие-то ящики, пока не отыскал то, что ему требовалось.

Старый автомобильный аккумулятор.

Напрягшись из последних сил, он вытащил его из-под чугунной ванны, переставляя чью-то купальню на метр. Под ней, в которой, возможно, когда-то нежились прекрасные женские тела, над белоснежной эмалью которой вздымался горячий пар, напитанный вкусными девичьими ароматами, под ней, в чьей глубине вод, может быть, умерла старуха, был запрятан нужный Слону предмет.

Вооружившись железной арматурой, он несколько раз мощно ударил по аккумулятору, стараясь разбить когда-то наполненный энергией, а сейчас мертвый агрегат. Ему это удалось… Треск был, как будто череп проломили… Слон осторожно убрал расколотую обшивку и вытащил из прибора свинцовые пластины.

Он разжег костер, питая его всякой горящей дрянью, отчего пахло гадкой сладостью. Слон вытащил из кармана алюминиевую ложку и круглую коробочку из-под вазелина. Он наломал на мелкие кусочки аккумуляторные пластины и сложил их в ложку с обмотанной тряпкой ручкой.

Свинец расплавился быстро, прямо на глазах став из твердого вещества жидким. Бурлящим, он слил его в коробочку из-под вазелина, установленную для этого на ровную поверхность кирпича. Подождал, пока металл застынет, затем извлек круглую болванку из формы и еще совсем горячую завернул в тряпку и сунул заготовку в карман.

Процедуру плавления он произвел еще несколько раз, пока карман не отвис до колена под тяжестью металла.

А потом из-за горы старых проржавелых труб появились трое из пэшек. Их лица выражали сдержанную звериную радость, какая случается, когда воинственное большинство неожиданно встречает слабую жертву.

Главного из троих звали Пыря. Двое других служили шестерками, все ухмылялись, цыкая по сторонам слюной. Шестерки курили «Дымок», а Пыря где-то разжился длинной «Явой-100».

— Ты чего. Слон? — почти дружелюбно поинтересовался Пыря, запуская в небо явскую струю.

— Да гак, Пыря, — отвечал Слон. — А ты чего?

У Пыри нервы были ни к черту, не мог он долго дипломатничать, нервничал и истерия, за что его замочили в начале девяностых на какой-то местной разборке.

— Какого хрена ты здесь, на нашей мусорке, нюхаешь? — заорал он, да так, что капельки его слюны долетели до Слона.

— Какого?!! — вторили шестерки.

Слон был парнем спокойным, может, из-за фамилии своей, может быть, из-за знака зодиака.

— Такого, — спокойно ответил он. — С чего бы это мусорка стала вашей? Где написано?.. Мусорка — наша! Вы чего это здесь делаете?

От такой неслыханной наглости Пыря чуть было не взорвался. Он хотел еще что-то вскричать, но позабыл о длинной сигарете, фильтром приклеившейся к его нижней губе.

— Да мы тебя!..

Сигарета подпрыгнула и тлеющим угольком обожгла щеку Пыри. Урка дернулся, но болтающаяся на губе «Ява» чиркнула по другой щеке.