– Весьма любезно, – улыбнулась Агриппина и надменно посмотрела на его жену. – Вот он, истинный патриций.

– Каков уж есть, – с ноткой дерзости ответила Домиция.

Агриппина повернулась к ним спиной и грациозно возлегла на ложе.

– Иди сюда, Нерон, – похлопав по освободившимся подушкам, позвала она. – Пристраивайся возле своей матери.

Тот повиновался как примерный сын, вдумчиво оглядывая глазурованную выпечку на блюде. Паллас, сознавая свой второстепенный статус, отступил от ложа и упрятал руки под плащ. Агриппина оглядела примолкших гостей.

– Прошу вас, кушайте, не стесняйтесь! Семпроний, займи же, наконец, свое ложе… да, вот так-то лучше.

Постепенно гости снова заговорили – вначале приглушенно, а затем рокот голосов покруглел, взбодрился, и вот уже руки потянулись за свежими закусками, поданными на блюдах (на императорский стол встала посуда из серебра). Агриппина дождалась, когда все освоятся настолько, что перестанут смотреть на возвышение, и тогда они с Нероном пробрались туда, где сидел Британник. Их появление тот встретил с напускным спокойствием, хотя было видно, что дается оно непросто: у юноши заметно подрагивали руки. Агриппина подалась к пасынку насурьмленной щекой:

– Поцелуй же меня, милый.

Перебарывая робость и неприязнь, Британник лобызнул мачехину щеку и тут же отстранился.

– Ну вот мы и вместе, – сведя щитком ладони, промолвила Агриппина. – Одна счастливая семья…

Глава 3

Когда Семпроний распорядился унести блюда с остатками закусок, перед второй переменой блюд за императорским столом затеялась беседа. В основном она представляла собой монолог императора. Нерон многословно рассуждал о достоинствах греческой культуры, а также о необходимости приобщать римский народ к искусствам, поэзии и музыке. Это была одна из его излюбленных тем, которые сенатор уже множество раз, попадая в круг императорской семьи, бывал вынужден выслушивать; настолько часто и помногу, что выспренность Нерона, признаться, набила изрядную оскомину.

Сейчас император, стряхнув с подбородка крошки, пространно излагал:

– Разумеется, нельзя сказать, что плебсу доступно искусство утонченное, изысканное. Отнюдь. Быть может, он и оценит какую-нибудь похабную сценку, разыгранную мимами, или бесхитростную игру на свирели, но вкусы его более возбуждает вид кровавой плоти на гладиаторских аренах или азарт от гонок колесниц. Кому-то такие зрелища доставляют больше удовольствия. Однако в подлинной мере душа человека раскрывается в занятиях более тонких. Именно их оценка, предоставленная его суждению, делает его существом возвышенным. Вот ты, Семпроний, согласился бы со мною?

– Ну как можно возражать против столь неоспоримой линии доводов?

– Вот и я о том же. Из чего следует, что большинство людей искусство оценить не способно. Оное требует определенной чувственности, эстетичного провидения, которое в нас есть или же, наоборот, нет. Обучиться ему невозможно.

– Разве? – подал строптивый голос Британник, подаваясь вперед так, чтобы видеть из-за Семпрония своего брата. – Тогда скажи мне: человек, к примеру, рождается для игры на музыкальном инструменте, хотя бы на той же лире? Если ты прав, то почему мы тогда вынуждены этой игре обучаться?

Нерон печально вздохнул.

– Ты, брат, по своему обыкновению воспринимаешь вещи чересчур буквально. Конечно же, учиться игре на инструменте надо, но сама способность к этому в человека заложена с рождения. Как и способность петь.

– Ну, так бы и сказал.

– Твоя въедливость меня порою просто удручает, – помрачнел Нерон.