— Меня зовут Среда, — представилась девушка у дверей пентхауса Лорна. — Секундочку, я сейчас звякну.

Она просеменила к своему столу с интеркомом. Прикид на ней был ну вылитый школьный — блузка, галстучек, плиссированная юбочка капитанши болельщиков, коротенькие носочки. Ростом она была футов шесть и смотрелась, как трансвестит высшего класса — можно подумать, и тут не обошлось без калифорнийских кудесников, без хирургии с уклоном в порнографию. Когда она склонилась над интеркомом; юбочка задралась, и я увидел белые трусики, облегавшие ягодицы, как чашки лифчика. Я задумался... Филдинг утверждал, что Лорн ничего уже не может, мол, переборщил с этим делом за первые десять лет звездного статуса — достаточно распространенный синдром в кинобизнесе. По словам Филдинга, Лорн не мог поднять свое орудие лет уже тридцать пять как. Разумеется, не следует забывать, что в свое время Лорн был очень крут, колоссален, просто гигант. Когда снимали «Гаргантюа» в Испании в пятидесятых (опять же по словам Филдинга), то Слиток (так звали продюсера) заказал чартерные секс-рейсы из Нью-Йорка, Лондона и Парижа — только чтобы Лорн не испытывал недостатка в бабах за те пять месяцев, что шли съемки. Лорн похвалялся, будто может единолично оприходовать весь контингент— с бутылкой виски и с низкого старта. Тогда-то он в натуре гигант был. Всю жизнь я видел его на экране.

— Мистер Гайленд, — хорошо поставленным голосом телеграфистки пропела Среда. — Режиссер ваш уже здесь. — Она хохотнула с игривым придыханием. — Конечно, милый. Мог бы и не спрашивать. — Она обернулась ко мне. — Прошу прощения за немного запыхавшийся вид. Лорн трахал меня весь день. Поднимайтесь, вас ждет.

Я вскарабкался по обитой чем-то мягким винтовой лестнице. В чертог небожителя. Лорн выплыл навстречу в белом халате с широкими рукавами, бесшумно ступая по ковру, как по облакам, и протянул мнe руку сквозь кондиционированный воздух седьмого неба. С безмолвной настойчивостью развернувшись, он продемонстрировал ряд окон— это был его балкон, персональная ложа с видом на потливый Манхэттен. Он плеснул мне выпить. Я был удивлен, обнаружив в заиндевевшем стакане виски вместо амброзии. Потом Лорн очень долго изучал меня, со зрелой прямотой во взгляде. Я произнес речь — самую длинную мою речь, как выяснилось, за весь вечер; я сказал, что, если правильно понимаю, он хотел обсудить свою роль, поговорить о Гарри. Лорн опять смерил меня очень долгим взглядом. Потом он заговорил.

— Мне этот Гарфилд представляется человеком глубокой культуры, — произнес Лорн Гайленд. — Непревзойденный любовник, с одной стороны, отец, муж, атлет, миллионер — но, с другой стороны, хорошо начитанный человек и очень... культурный. Он поэт. У него, Джон, ищущая натура. В его руках целый мир, женщины, деньги, успех — но этот человек метит глубже. Вы же англичанин, Джон, вы должны меня понять. Его дом на Парк-авеню — настоящая сокровищница, кладезь шедевров искусства. Скульптура. Старые мастера. Гобелены. Стекло. Ковры. Сокровища со всего света. Он профессор искусствоведения в каком-нибудь университете. Он пишет искусствоведческие статьи в... в какой-нибудь искусствоведческий журнал. На досуге он блестящий археолог. К нему обращаются за консультацией, искусствоведческой консультацией со всего мира. Фильм должен начинаться с кадра, как Гарфилд стоит на кафедре и зачитывает вслух из первого издания Шекспира, переплетенного в кожу не родившегося теленка. Вся стена за ним увешана полотнами: холст, масло — старые мастера. Он поднимает голову, и когда смотрит в сторону камеры, в его монокле яркий блик, и он...

Стиснув зубы, я глядел в дальний угол и старался особо не вслушиваться. Для начала, что за Гарфилд? Отца зовут Гарри.