— Я беременна, — произнесла Селина Стрит.

Когда вы осознаете, что в глубине души устали от затянувшегося детства, от бездетности, это всегда застает вас врасплох. Без женщины мужчина женоподобен, и наоборот. Без детей взрослый сам как ребенок. Дети, перемены — это очередной необходимый этап, из той же серии, что уйти из дома или познать женщину и найти свое место и работу, и вступить в общий хоровод, в заманчивый и пугающий заговор. Простите, но ждать я не могу. Я прекрасно понимаю, что ситуация классическая, и кое-какие детали еще надо прояснить, плюс разобраться с этим ее хахалем и примерно покарать подлую изменщицу, чтобы неповадно было, — но лед тронулся! Процесс пошел! С прочим покончено, правда же, и точка. Хватит. Бесповоротно кончено. Так что когда она высказалась, я с громким шорохом пробороздил подбородком подушку и потянулся обнять Селину, ее горячую, задумчивую, преображенную фигурку в постели рядом со мной.

— Хорошо. Я не буду ничего спрашивать. Я все npoстил. Теперь это не имеет значения, давай поженимся прямо завтра.

— Он не твой, — сказала Селина. — И я могу это доказать.

Ах, эти ночи — не случайно время действия в таких случаях ночное. Днем так вести себя не получится. Днем тут же захочется на что-нибудь переключиться. Врубишь телик или отправишься в «Бутчерз-армз». Нет — только ночь. На это ушло еще семь часов и множество скальпелей, зажимов и литров горячей воды, но в конце концов правда-матка явилась на свет божий. Я испытал откровение. Было много разговоров, долгих, неприятных, срывающимся голосом. Я ни разу ее не ударил. Ударить женщину — это как войти в дверь, и следующая комната вдруг оказывается замечательным, уютнейшим местечком, где вполне допустимо, ничем не чревато и даже модно колотить женщин сколько вам заблагорассудится. Но я никуда не пошел. Я остался в своей берлоге и сыпал вопросами, как заведенный. Ну да не мне вам объяснять. В конце концов, невыносимое оказалось для нее чуть менее выносимым, чем для меня, и когда забрезжил рассвет, а пачка бумажных платков дрожмя дрожала в ложбинке между округлившимися грудями, Селина выдала мне полный ответ, всю тайну. Это было невероятно, однако я поверил.

Селина ждала моей реакции. Она еще не понимала, насколько невероятно это звучит, насколько немыслимо — по крайней мере, поначалу.

— Ты еще вел себя сравнительно прилично, — сказала она. — Сегодня же утром я перееду. Теперь это не имеет значения, можешь меня трахнуть, если хочешь.

Я хотел. Ячестно попытался. Но в конце концов я просто переполз через кровать и, при содействии страсти, медленно всплывающей в памяти Селины, слезами и поцелуями превратил этот сухой кошелек в пухлый лакированный бумажник, а затем в ничто.

Телефон зазвонил в одиннадцать. Ябыл занят тем, что лежал в кровати.

— Передо мной список имен, — произнес Терри Лайнекс. — Одно из них его. Если услышишь знакомое имя, останови.

Через некоторое время я сказал:

— Это он.

— Что-нибудь серьезное?

— Да нет, все фигня.

— Ну вот, значит... Как его звать-то? Что такое «О.»?

Я объяснил.

— Не понял, — сказал Терри. — По буквам, пожалуйста.

— Оливер, Саймон, еще раз Саймон и Изабелла, — расшифровал я.

— Существует ли моральная философия литературы? Когда я создаю персонаж и обрушиваю на его или ее голову всяческие невзгоды, какова тут подоплека — с точки зрения морали? Можно ли призвать меня к ответу? Иногда мне кажется.