— Сценарий. Когда же. Когда?

Если бы распределить деньги ровным слоем, это было бы такое облегчение. Всем так бы полегчало. Но жизнь — жизнь ужасно сложная штука. Немыслимо тяжелая. Такая, да, такая, что... Мамочка родная, ну почему ты не сказала, почему никто не сказал, что это будет так, так...

— Ну-ну, полегче, — сказал Мартин. — Возьмите же себя в руки. Все готово. Вот оно, здесь. Тут оно. Забирайте. Вытри слезы, старина. Держи нос по ветру, хвост пистолетом. Приготовься к приятной неожиданности. Все образуется.

* * *

В данный момент времени я занимаюсь тем, за что миллионы людей на всей планете готовы отдать полжизни. Об этом мечтают эскимосы. Пигмеи спят и видят это. И у тебя, приятель, мелькала такая мысль, уж поверь мне. И у тебя, ангел мой, если ты вообще к этому склонна. Этого хочет весь мир. А я это получил. Удивительно вообще, как быстро можно в Нью-Йорке утешиться. Этот город на дух не переносит задавак, кочевряжин и пустых дразнилок. В Нью-Йорке не больно-то покочевряжишься. Там это не принято.

Я трахаю Лесбию Беузолейль. Не верите? Но это чистая правда. Более того, по-собачьи. Представили? Лесбия стоит раком и стискивает медную спинку гарцующей кровати. Если опустить взгляд, вот так, и втянуть брюхо, то мне видна ее валентинка и таинственный кончик лобковой борозды, как внутренность располовиненного яблока. Теперь-то верите. Секундочку: вот она двигает рукой, ладонь скользит наискось и вниз по бедру, на каждом ногте на десять баксов маникюра. Неужели она... Ох, ну ни хрена ж. И Селину-то нечасто хватает на такое. Наверняка даже Селину на такое не хватило бы, в первый-то раз. Что ж, настоящие постельных дел мастерицы души в себе не чают, боготворят каждый свой дюйм, Я тоже стою на четвереньках и вкалываю как проклятый. Могу теперь с полной ответственностью засвидетельствовать, что камера не врет. Я и раньше видел Лесбию голой — полуголой на экране и полностью голой, вид спереди, в одном из порножурналов, специализирующихся на знаменитостях и их нескромном обаянии, — но все равно не был готов ко всей этой ценной фактуре, к ровному дорогостоящему колориту, не говоря уж о столь явной демонстрации постельного ноу-хау. Вся атрибутика самого высшего качества, и у нее такое... Секундочку, она переворачивается. По-моему, она хочет перевернуться. Чего? А, ну да. Опять понеслось. Как я говорил, процесс был уже минут двадцать как в разгаре, но, по-моему, у меня еще о-го-го сколько пороха в пороховницах, и вообще я собой восхищаюсь, я, оказывается, еще очень даже ничего. Согласен, спина болит жутко, и правая нога вся онемела, но я намереваюсь растянуть удовольствие так долго, как только могу. Какая удача, какой приятный сюрприз, как, черт побери, весело! Буквально только что мы выбирались на ленч в Виллидж, и в такси на обратном пути она сказала... Стоп. Все — стоп. Минуточку. Я сказал, минуточку! Значит так, она хочет просунуть... или, по крайней мере, пытается... Господи, это что-то новенькое. О таком я еще не слышал. А-га, понял: нога остается на месте, а она изгибается поперек и... Ой. Секундочку! Нет-нет, понял. Понял. А затем, затем, угу, стоило нам переступить порог ее квартиры, как она выудила из холодильника бутылку шампанского, проложила кокаиновую дорожку длиной с веревку висельника и, взяв меня за руку, игриво завела в свою спальню, в свой зеркальный чертог. Это какая-то ошибка, подумал я. Она путает меня с кем-то совершенно другим.