Но в мансарде все шло как по маслу, как по писаному. Стоило мне только понять одну поразительно простую вещь. Чего каждому из них хотелось, это сидеть целый день развесив уши и внимать беспардонной лести — согласно распорядку дифирамбов, которые Мартин вплел в ткань сценария. Целый день — это, конечно, перебор, но часик-другой — как отдай. Мне даже смутно помнилось, что какую-то такую процедуру Мартин и предлагал. Поэтому начинал я, скажем, так:

— Давид, попробуй-ка еще раз эту твою большую речь о Лорне.

А потом:

— Лорн, давай-ка опять прогоним эту твою речугу о Давиде.

И пока один разливался соловьем, другой блаженствовал. Вскоре я стал начинать с этого все репетиции, плюс опробовал схему на девочках, и с тем же успехом. Размякнув, досыта наевшись клейкой залипухи, актеры с новыми силами набрасывались на язвительный, брызжущий злобой диалог, который давал им шанс высказаться друг о друге начистоту. А высказать было что, и чем дальше, тем больше, но сценарий и это учитывал. Наши звезды стали такое выдавать!.. Особенно мальчики. «Плохие деньги» будет очень необычный фильм, что да, то да. Когда вы последний раз видели картину, где все главные персонажи были бы выставлены такими тусклыми ротозеями, такими бездумными слабаками? Вот уж реализм так реализм. Мое уважение к Мартину Эмису не знало границ.

Были, конечно, и проблемы, а чего еще ждать в городе, который весь сплошная проблема. Например, заехав к Лорну сегодня утром, я обнаружил великого человека в чем мать родила и в жестокой хандре.

— Такого с ним еще ни разу не было, — сообщила Среда, выглядевшая в прожекторах дня, как минимум, на поколение старше. — Он даже сока своего не хочет.

Неподалеку со скорбным видом маячил здоровяк Бруно. Я позвонил Филдингу, обрисовал ситуацию и сказал, чтобы тот ехал к Гопстеру с миротворческой миссией. Затем поднялся прямо к Лорну, в бордельный шик-блеск его спальни. Тот сидел нагишом на кровати, тупо уставившись в стену. Через час-другой он наконец раскололся.

— Давай без обиняков, Лорн, — сказал я ему. — Будет только легче. Давай, считай меня своим другом — и поклонником.

— Джон, дело вот в чем. Никто этого еще не знает. Ни одна живая душа, Джон, во всем мире. Кому бы это пришло в голову? Но это правда! Дело в том, Джон, и я знаю, вы никогда не поверите, но дело в том, Джон, что я очень неуверенно себя чувствую. Джон, я полный невежда. Я ничего не знаю. И потому чувствую себя очень неуверенно.

Бедняжечка, подумал я. Что бы Лорн, интересно, делал, если бы каждый день на него не сыпалось штук по тридцать? Впрочем, я знаю, что бы он делал. Бегал бы с воплями по Бродвею. Яположил руку ему на плечо. Меня вдруг осенило, что я должен сказать.

— Господи, Лорн. Если уж ты чувствуешь себя неуверенно, на что тогда надеяться нам, простым смертным?

Он поднял на меня взгляд, моргающий, нерешительный, и лицо его просветлело в мгновение ока, словно у ребенка.

— Джон, — выдохнул он через нос, — знаете что?.. Поехали снимать кино.

После мучительных маневров на Сентрал-парк-саут мы глухо завязли в одном из околобродвейских проулков. Лорн распинался о своих театральных успехах, о своей любви к сцене и прочей лабуде, когда мы осознали, что давно слышим тихий, но настойчивый стук-перестук, звон монетки о стекло. Лорн упал на брюхо, как Тень.

— Отбой тревоги, — произнес я.

В соседнем таксомоторе сидела Дорис Артур и улыбалась. Лорн, успокоившись, выпрямился. Он глянул в окно: а-га, красивая девушка, и глаз с него не сводит. Он ослепительно улыбнулся и послал ей воздушный поцелуй, затем с робким удовлетворением повернулся ко мне и рассеянно сделал ручкой Дорис, которая пронзила меня зловещим взглядом, а когда ее такси дернулось занять открывшуюся в соседнем ряду дырку, закатила глаза и вывалила свой чистый язычок, изображая крайнюю степень идиотизма или неизлечимое безумие, или сознательное подчинение психованной власти.