Но позавчера я решил открыть-таки совместный счет. Под бесстрастно-бдительным оком Селины, нахохлившейся совершенно по-орлиному, я заполнил все бумаги. Тем утром она заявилась в койку в черных чулках, бахромчатом поясе с подвязками и атласным ремешком, шелковом болеро, муслиновых перчатках, цепочке поперек пузика и золотистой горжетке. Вынужден признать, я повел себя абсолютно по-свински. Через полтора часа она повернулась ко мне, так и не снимая ноги со спинки кровати, и сказала: «Делай со мной что хочешь, куда угодно». Вот это совсем другое дело, вот это я понимаю — самоуважение, собственное достоинство.

Вчера вечером, примерно без двадцати одиннадцать, я сидел в «Слепой свинье». Завтра в Америку. Я был в задумчивом настроении — самокопательском, душа нараспашку, философском, — нагрузился, короче, как следует. Селина отправилась повидать Хелль, эту ее подружку из бутика. У меня был готов для Селины подарок — новенькая чековая книжка. Посмотрим, насколько термоядерная будет реакция. Селина тоже готовила мне подарок — новые постельные прибамбасы, из тех, которыми Хелль торгует строго из-под прилавка. Я сидел себе, никого не трогал, пальцем не шевелил, даже не дышал — ни дать, ни взять рептилия, отражение специфического вкуса хозяина заведения по части домашних животных, — когда кто бы вы думали сел напротив? Тот самый тип, Мартин Эмис, писатель. С бокалом вина и сигаретой, а также с книжкой в мягкой обложке. Смотрелась та довольно серьезно. Он тоже, в некотором роде. Невысокий, плотный, волосы длинноватые... Обе двери пивняка были распахнуты, а за ними — ночь и духота. В начале лета почему-то всегда так — дни едва теплые, а ночи жаркие. Полный беспредел. Все позволено.

Как уже говорил, я ощущал прилив дружелюбия — так что зевнул, отхлебнул из своего стакана и прошептал:

— Миллион-то продали уже?

Он метнул на меня совершенно параноидальный взгляд— даже удивительно, насколько параноидальный. Собственно, парень и не виноват — в этом-то пивняке, где кругом сплошные турки, психи, марсиане. Все эти иностранцы... допустим, по-английски они не говорят — но земная ли вообще это речь? Больше похоже на радиопомехи, интерференцию. На сонар, писк летучих мышей, птеродактильское наречие, рыбье бульканье.

— Простите? — переспросил он.

— Говорю, миллион-то уже продали?

Он расслабился. Кривоватая улыбка, уклончивый прищур.

— Не шутите так, — сказал он.

— А если серьезно, сколько?

— Разумное количество.

Я икнул и пожал плечами. Снова икнул.

— Вот черт, — сказал я. — Извиняюсь.

Я зевнул и обвел взглядом заведение. Эмис опять уткнулся в свою книжку.

— А вы... — начал я. — Вы что, каждый день так и пишете? Рабочий график, все дела?

— Нет.

— Черт, ну что ж я так разыкался.