— ...Да? — отозвался я.

Я отхлебнул своего малинового напитка. Закурил очередную сигарету. Мы сидели в итальянском ресторанчике сильно южнее СоХо — Трибека и еще какая-то приставка. Заведение мафиозное, сказал Филдинг, и я ему верил — кругом парча, полумрак, тихо, как в церкви. Я-то стандартный, без особых заморочек, земляшка —  но Филдинг, с его белым костюмом, загаром и блондинистой шевелюрой, выделялся розовым слоном на фоне жмущихся по стенам цвета запекшейся крови мертвенно-бледных воротил ритуальных услуг. Типы эти, такое ощущение, передвигались, не шевеля ногами. В этот момент мимо нашего столика — одного из лучших во всем заведении, и к которому нас провели буквально в мгновение ока, со всем почтением, — проследовал классический оперный негодяй, смесь беспредела и материнской любви в равных пропорциях, сопровождаемый огненно-рыжеволосой красоткой.

Филдинг поднял взгляд и сделал паузу.

— Антонио Пизелло, — наконец сказал он. — Он же Тони Каццо, со Стейтен-айленда. Пять лет назад ему стрельнули прямо в сердце. И знаешь, что его спасло? — Выпрямив длинный большой палец, Филдинг ткнул себе в ребра. — Пачка кредитных карточек, под резинкой, в нагрудном кармане. Был мальчиш-плохиш, но теперь почти полностью легализовался.

— А девица?

— Уилла Глюк. С мозгами у нее тоже ничего. Девочка по вызову, такса — тонна за ночь. Уже, правда, почти отошла от дел. А десять лет оттрубила на панели, рядовым составом, самым рядовым — ну, по баксу с хрена. Никто не знает, как ей удалось перескочить в высшую лигу. Так не бывает. Приглядись только, глазищи какие. А губы-то, губы. И ни одной зацепки. Ничего не могу понять. Это меня просто бесит, когда не могу чего-нибудь понять.

Воистину прискорбная недоинформированность. Филдинг улыбнулся, беспомощно развел руками, затем сделал решительный знак бдительно караулящему официанту — пальцы буквой "V". Еще два «ред снэппера»[3]. И меню (малиновое, с бахромой и прочими прибамбасами, напомнившее мне и моим пальцам Селину и все ее тайны) — которое Филдинг держал изящными загорелыми ладонями в обрамлении лазурных манжет с золотыми запонками. По ходу обеда Филдинг разъяснял мне про доходность порнографии, про пандемониум Сорок второй стрит, про «Бойлеск» и цепных уникумов Седьмой авеню, про сеть «Малибу» со свальным бултыханьем в сумерках до последнего, фигурально выражаясь, издыхания исполнителя главной мужской роли на полу мотеля, про вездесущую мягкую эротику во всемирной кабельной сети с непременной ретушью причинных мест, про уму не постижимые девиации Германии и Японии, про ориентацию на извращения в системе «видео—почтой», про мафиозную сеть снафф-порно[4], зародившуюся в Мехико и приказавшую долго жить в Нью-Йорке.

— Значит, это правда? — живо поинтересовался я.

— Конечно. Только их было немного, и лавочку быстро прикрыли. — Я заметил, что режет ягнятину Филдинг по правилам, но когда ест, перекладывает вилку в правую руку. — Да ладно, Проныра, будь реалистом. Если какой-то спрос был, не мог же кто-нибудь не попробовать обеспечить предложение... Да и девицы были сплошь бродяжки.

— А ты... видел когда-нибудь?

— Ты хоть понимаешь, что спрашиваешь? Это же фактически было бы соучастие в убийстве первой степени. Нет, Проныра, туда я и не совался.