Она развернулась, в тишине процокала каблучками к выходу (секунды стали тягучими, остальное движение замерло), рванула на себя стеклянную дверь и, тряхнув искрящейся копной волос, канула в уличном разброде и шатании.

Кто-то подал вполголоса реплику, кто-то хохотнул. На лица двух ошалевших девиц за прилавком выплыла улыбка облегчения. Я вернул «Игрушку любви» на стенд, потом с вызовом пролистал «Апофеоз страсти» и «Прибамбасы». Пересек дорогу, взобрался на табурет и проиграл двадцать фунтов в «3.45». Я чувствовал себя ужасно, больным, измочаленным. Ради Бога, милочка, ну почему ты не могла пристать к кому-нибудь другому? Почему ты не могла пристать к кому-нибудь, у кого чуть-чуть больше есть, что терять?

Под моросящим дождем я побрел домой, в берлогу. Ну и небо. Господи Боже! Чередуя оттенки кухонных туманов, высвечивая редкими лучами только мглу, грязные жирные стыки, воздух висел за и надо мной, как старая раковина, забитая старой посудой. Раздолбанный в хлам, не чующий под собой ног, выдохшийся, пьяный в сосиску Лондон мотает срок под опухшими небесами. В кованых воротах универмага, занимавшего цокольный этаж длинного жилого дома, стоял старик в застегнутом на все пуговицы плаще и блестящих коричневых туфлях. Он громко обращался к дождю. Рядом стояли еще старики с каменными лицами, а две женщины помоложе, в какой-то синей форме и с выражением поблекшей искренности, акцентировали и перемежали его речь маршевыми тактами флейты и барабана.

— Никогда не поздно, — сказал старик, со всей непритязательностью одного из суровых привратников Господних, — начать новую жизнь. — Щелочками глаз, поджатыми губами он встречал прогулочную иронию дневных толп, молодежи, безразличных иностранцев в тюрбанах. — И ничего такого стыдного, — проговорил он, — в этом нет. —Все равно его почти не было слышно, с этим барабаном, с дождем и молоком в воздухе.

Нет, приятель, ты не прав. Небесам стыдно, да еще как. Деревья на площадях поникли кронами, и навесы тщательно скрывают зареванные витрины. Стыдно вечерней газете в почтовом ящике. Стыдно часам над входом в тот же универмаг. Даже барабану ой как стыдно.

— Ничего себе! Да как ты умудрился довести себя до такого состояния?

— Ну все, сучка, доигралась!

— Что значит, доигралась?

— Где тебя все время черти носят, когда я звоню из Штатов?

— Что, нельзя уже на свою квартиру иногда зайти?

— Там тебя тоже никогда нет!

— Что, нельзя уже иногда телефон отключить?

— Актриса чертова! Колись, где пропадаешь!

— Ты что, так и будешь притворяться, словно не знаешь, как до этого дошло?

— Сучка, ты меня обманываешь!

— Что ты так разволновался? Я же хочу тебе кое-что объяснить, не понимаешь, что ли?

Селина расстегнула плащ. Скрестила руки, расставила ноги и ощетинилась — по-уличному, по-боевому.

— Господи, — произнесла она, — ну и экземпляр. Иди, хоть попробуй проспаться до обеда. Куда мы, кстати, идем?

Да нет, все нормально, проговорил или прохныкал я — надо только хлебнуть немного чая или там еще чего... Каким-то образом Селина умудрилась перехватить инициативу. Хотел бы я знать, как это у нее вышло. Тяжело вздохнув, я улегся на диван со своей кружкой. Сплина устроилась за круглым железным столом — с вечерней газетой, с чашкой чая, с единственной, заслуженной сигаретой. Она быстро пролистала страницы, остановилась, сдвинула брови, прочистила горло, несколько раз мигнула и, бесстрастно сосредоточившись, вперилась в газетный лист. Она читала об этом калифорнийском процессе, по поводу алиментов. Селина следила за развитием событий. Я тоже. Дела парня обстояли достаточно хреново.