— Не беспокойтесь, — говорит он.

— Ничего, мне не трудно.

— Оставьте их. Не трогайте. — Он, видимо, принимает меня за сумасшедшего, однако же не прогоняет. Знает, что у меня есть деньги.

— Дезире работает?

— Должно быть, раз вы здесь. — Меняет мою двадцатку на жетоны по доллару каждый. — Четвертая кабинка.

У кабинки под номером четыре горит зеленый глазок монетоприемника. Я опускаю жетон и, когда стеклянная панель открывается, просовываю деньги.

— Вы за своим, а я за своим.

В розовой рамочке окошечка стоит, подсвеченный со спины, Энслингер. Волосы по киношному гладко зачесаны назад, на шее галстук в мелкую полосочку. На нем рубашка того же, что и глаза, цвета жидкого янтаря, темно-зеленый, почти черный костюм, через руку переброшено пальто из верблюжьей шерсти.

— Ну же, — говорит он. — Два года не вытаскивал пистолет. Попытайтесь достать что-нибудь, и я выстрелю вам прямо в пряжку ремня. Итак, что вы здесь делаете?

Деньги в руке, как засаленный носок. Чего бы я хотел, так это съежиться и заползти в какую-нибудь щель. Но только не здесь.

— Доктору нужен образец спермы, а с журналами в больнице у меня ничего не получилось. А вы давно здесь работаете?

— И когда же решили отказаться от сотрудничества? — спрашивает он.

— Это вам тараканы рассказали? Не надо их слушать. У меня пунктик насчет чистоты, вот они и взбесились. Снял номер в какой-то дыре и навел в комнате порядок. Подмел крошки, прочистил трещины в трубах. Кажется, раздавил одного, вот вся колония и ополчилась. Впрочем, они ведь на вас работают, так что вы уже и сами все знаете.

— Где вы были, Эрик? Последние два дня у меня на голосовой почте только сверчки трещат.

— Вам прекрасно известно, где я был. Ваши шпики прячутся в моем номере и даже заползают в одежду.

— Я так не работаю, — качая головой, говорит Энслингер. — И это не я к вам пришел, а вы ко мне.

— Какая удача. Случайно забрел в ваш офис. Или тут ваша дочка трудится?

Энслингер леденеет. Теплые янтарные глаза застывают. Он не сердится и не усмехается, а только смотрит мне в лоб, за которым нет ничего, что могло бы ему понравиться.

— Скажи что-нибудь еще насчет моей дочери.

Таймер монетоприемника отсчитывает последние секунды.

— Ну же, смелее. Еще раз вспомни мою дочь.

Из-за стен проникают голоса, стоны наслаждения, похожие на предсмертные. Проклятия и ругательства заменяют нежности.

— Купи себе журнал! — орет Энслингер.

Рядом распахивается дверь. Я слышу поспешные шаги раздосадованного клиента.

— Я говорил с вашим адвокатом, — сообщает детектив.

— Значит, вам известно, что мне нельзя разговаривать с вами.

— Мне известно только то, что вы вроде бы согласились сотрудничать со следствием. Между прочим, он тоже не может с вами связаться. Через пару дней ему передадут несколько томов документов толщиной с Ветхий Завет. Там перечислено все, что мы нашли в радиусе сотни миль от места пожара. Все до последнего стеклышка. Мы получили результаты экспертиз почвы и подземных вод. И много чего еще. Адрес, по которому зарегистрирована ваша машина, совпадает с адресом сгоревшего помещения. Но вот известно ли вам, кто владеет этим помещением? Знаете ли вы, кто несет юридическую ответственность за все случившееся?

Может, Уайт, а может, и не Уайт.

— Мы тоже не знаем, — продолжает Энслингер. — Сделка совершена компанией с ограниченной ответственностью, интересы которой представляет адвокатская фирма с частным почтовым ящиком на Каймановых островах.