— Звучит заманчиво. Но знаешь, Эрик… Ты меня пугаешь. И Отто нет.

— Знаю.

— Я знаю, что знаешь. И это все, что ты хочешь сказать?

— Что еще, по-твоему, я должен сказать?

— Я думала, он с тобой.

— Был со мной, но сбежал. Может, его уже растерзали койоты.

— Господи, Эрик!

— Извини, Ди, извини. Пожалуйста, приезжай сюда. Я обо всем позабочусь. Мы ждем тебя, я и твоя дворняжка.

— Так он с тобой?

— Да. Я же сказал.

— Эрик… — Ты сказала что-то еще, но слова утонули в шуме пронесшегося грузовика. — И это совсем не смешно. Ты должен заботиться о нем.

— Не беспокойся, он в порядке. И вне себя от радости.

— Нет, Эрик, он не в порядке. Здесь остались его таблетки.

— Наверно, ему без них лучше.

— Черт бы тебя побрал. Перестань надо мной издеваться. Прекрати. Ты можешь хоть раз выслушать меня внимательно? Скажи, что ты с ним сделал? Он же совсем больной.

— А в чем дело?

— Ты бы и сам понял, если бы знал, что он принимает. У него глисты.

Глава 23

Твоя истерия достигает уровня чистого звука, безвоздушного электрического гнева, похожего на запинающийся пронзительный вой факс-аппарата. Пленка рвется, трубка падает на рычаг.

Надо мной черное небо холодной пустыни с серпом молодой луны. Вокруг полчища сверчков, и все они трещат одно и то же: он здесь он здесь он здесь он здесь он здесь. Мой смертный приговор разносится со скоростью звука. Твой пес фиксировал каждую секунду этих последних трех дней. Все семьдесят два часа записаны у него в голове. Пока меня не было, он имел беспрепятственный доступ к моим письмам, зашифрованным и нет, заметкам и финансовым отчетам. Он мог проникнуть в тайну скина, скопировать его молекулярную формулу и предложения по его синтезу. Этот Пушок, или как его там, смотрел на меня большими невинными глазами, моля отвезти домой, к мамочке, к тебе, чтобы вывалить на кареглазое блюдо результаты моего труда.

Я не спал четверо суток и не ел дней шесть. Или наоборот. Не помню. Телефонная линия от заправки заражена жучками. Отто махнул в самоволку. У меня один козырь — твой пес не знает, что ты его сдала. Надо поесть, собраться с силами и составить план.

От света болела голова, как будто я слишком долго смотрел на солнце без защитных очков. Оно яркое, белое с золотистыми вкраплениями и пятнышками засохшего кетчупа. Оно — Хэнк Уильямс , жалобно басящий из дыры собственного сердца. Из-под вазочки с салфетками выскочил таракан. Думаю. Уголком глаза поймал тень, движение. Что-то шевельнулось под осколками стекла и кучкой рассыпавшегося песка.

Официантка бросила на стол хромированную крышку сахарницы.

— Надеюсь, больше неприятностей не будет?

Хорошенькая, лет сорока. Годы в пустыне оставили на ней свою метку. Кожа как у рептилии, сухая, морщинистая, загорелая. Белый фартук. На запястье — размазанная чернильная роза.

— Извините. Я немного не в себе. Не выспался. Долго ехал, а потом машина сломалась, так что пришлось идти пешком.

— Будете что-нибудь заказывать?

— Я здесь с цирком. Машина сломалась.

— Будете заказывать или уйдете?

Я заказал кофе без кофеина и сандвич с тунцом и сыром. Показал деньги. В углу кто-то рассмеялся. Ковбойские сапоги и брюхо дальнобойщика. Он уже был здесь раньше. Засовывая деньги в карман джинсов, я нащупал что-то еще. То, что осталось после последней контрольной закупки. Светлячки. Черные вдовы.

Опустил голову, делая вид, что изучаю меню. Каждый раз, когда хлопала дверь, я впивался глазами в белый пластик, считал — и раз, и два, и три — и только потом оглядывался.