Слева от меня кто-то громко и болезненно вскрикнул. Я сумел чуть-чуть повернуть голову влево и максимально скосив глаза, разглядеть, что, буквально в метре от меня, такая же толпа терзала пожилого мужчину лет пятидесяти, с худым лицом, главным украшением которого были длинные пегие от седины, вислые, как у Тараса Бульбы, усы. Мой товарищ по несчастью беззвучно шевелил губами, то ли молясь, то ли не имел сил произнести что-то в голос. Конец всему положил стоящий в задних рядах толпы солдат, облаченный в серую затасканную шинель и папаху из хренового серого каракуля. Подняв над, суетящимися в первом ряду, людьми длинную винтовку, боец старательно, как игрок в биллиард направляющий кий, приноровился и резко ударил прикладом в окровавленную голову моего товарища, по несчастью. Жертва повернула ко мне залитую кровью лицо, с одним, полностью заплывшим за огромной гематомой, глазом, и что-то прошептала. Как будто, внутри меня, в голове, сами собой сложили слова:

«Не поминай лихом Пётр». «Прощай, Евлампиевич, на том свете встретимся» — не знаю почему, ответил я. Солдат — биллиардист нанес еще один резкий удар, голова Евлампиевича бессильно поникла, окрасившись новой струйкой крови, бодро побежавшей из разбитого виска. Толпа слева ухнула, мелькнул изодранный чёрный мундир, такого же сукна штаны и синие босые ступни. Я извернулся и вскрикнул — еще живого человека перекинули через чугунное ограждение моста, сбросив вниз, на белеющий лёд.

— Что фараон, обосрался?! — это были первые слова которые членораздельно произнести придурок с револьвером: — Сейчас ты тоже в воспаришь, аки херувим!

И тут мне стало весело. Это же сон, а во сне я могу творить все, что хочу, и никто меня ничем не попрекнет. Я вспомнил урода Злобина, чем-то похожего на рябого придурка с револьвером, наверное, такими же безумными глазами. А во сне умирать не страшно, тем более, что я уже один раз умирал, в том бесконечном полете с крыши здания. Что со мной будет во сне? Ничего плохого! Я выпростал свои руки из-под десятка цепляющихся за меня конечностей, поухватистей вцепился за толстую материю теплого и зашептал прямо в ухо задергавшегося морячка:

— А полетели вместе, Федя!

Люди вокруг дружно ухнули, дружно приподняли меня и бьющегося в моих объятиях «Федю», и под чей-то изумленный вопль и протестующий визг «Феди», мы и воспарили над чугунной обрешеткой моста, сначала вверх, а потом, в соответствии с законами физики, вниз. Я всегда любил быть сверху и в этот раз не изменил своей привычке, тем более, что сот то это мой. В коротком полёте мы Федей поменялись местами, и с серебристый коркой льда первый встретилась спина и затылок «Фёдора». Не скажу, что роль демиурга в моем сне мне сильно помогло при падении: от удара о тело моряка подбородком, коленями и животом, я думал, что опять уйду в перерождение — из меня выбило дух, в голове белой вспышкой родилась сверхновая звезда.

Мне удалось встать на четвереньки, в голове снова вспыхнуло, но потом стало чуть легче, тем более, что холод и лет бодрили. Мой напарник по полету валялся по до мной, раскинув в стороны руки и надрывно хрипя. Его зрачки беспорядочно перемещались по окружности глаз, как это бывает у бессмысленных младенцев или тяжело травмированных людей. Наверное, второй свободных полёт подряд впрыснул в меня добрую порцию адреналина, или врачи, там, в реальном мире, добавили в мою капельницу витаминчиков. Во всяком случае я пребывал в условном сознании и даже мог двигаться. Я отжался от странно хрустнувший грудины моряка (как человек интересующийся медициной, я надеюсь, что сломанные рёбра этого убийцы проткнули ему лёгкие), с трудом поднялся сначала на четвереньки, а потом, преодолевая вновь нахлынувшую тошноту, сумел встать на ноги.