Собравшись с мыслями, я подобрал валявшиеся рядом револьвер и «Федину» бескозырку, и, как мог, ускоряясь, побрёл-побежал, держась под мостом, в сторону дальнего от меня берега. К лежащему недалеко Евлампьевичу я даже не стал подходить — у живого человека шея не может быть вывернута под таким немыслимым углом. Двигаясь в тени моста и одновременно анализируй свои ощущения, я понял почему у меня время мёрзнут ноги. Я тоже был заботливо разут кем-то, и сейчас мои голые пятки чувствовали каждую острую грань заледеневший воды. Судя по неповторимым видам окружающего меня ландшафта, я продолжал пребывать в блистательном Санкт-Петербурге, чьи, одетые в гранит набережные сковали ледяное пространство, по которому я ковылял-бежал. Кое-где, из-за гранитных ограждений, виднелись многочисленные чёрные точки, очевидно, там было много людей, но я инстинктивно старался к людям не приближаться. Где-то позади, с моста, откуда я старался максимально удалится, громко звали какого-то Ивана.

Наверное, в полёт со мной отправился Иван, а не Фёдор, но морячок с Федькой Злобиным имел что-то общее, объединяющее их, поэтому за ошибку я себя не виню. Добежав в тени моста до дальнего берега, я побежал в противоположную стороны от места падения, надеясь, что человек, выкрикивающий Ивана, и его соратники, не сразу меня заметят. Благополучно пробежав вдоль серой гранитной стены я достиг лестницы, спускающейся к воде и, оскальзываясь на нечищеных ступенях, на четвереньках, выполз на верх. Передо мной тянулся бесконечный ряд желтоватых питерских домов, метрах в трехстах от меня, на набережной, шумела громадная толпа. Я обернулся в сторону моста, с которого я так удачно эвакуировался. Несколько маленьких, на таком расстоянии, человеческих фигур, явно смотрели в мою сторону, потом с десяток человек побежали в сторону моего берега. Хотя этот сон мой, но я чувствовал, что ни с десятком человек, ни с многочисленной, громко шумящей толпой я не справлюсь, поэтому я побежал в противоположную сторону, чтобы тут же, буквально, через десяток метров, остановится.

Из-за угла, на набережную, бодро выкатилась серая гусеница солдатского строя, над которым поблескивал частокол длинных штыков. Впереди строя пер, держа в вытянутой вперед руке обнаженную саблю, какой усатый тип в фуражке, а за его спиной торчал черный материи транспарант, на котором кривыми буквами был написан лозунг «Прибавку к пайку семьям солдат». Я остановился. Вряд ли тип — я осмотрел себя — в черном мундире непонятной принадлежности и такой же масти галифе, босой, но в бескозырке, пусть и с револьвером в руку, сумеет проскочить мимо строя, браво шагающих в мою сторону, сухопутных и голодных вояк. Это для шпаков я сверху был вполне моряк-моряком — весь в черном, в бескозырке и с большим револьвером, но солдаты в такого моряка не поверят. В мое время, такого моряка мимо себя солдаты бы просто так не пропустили, а тут, судя по моим приключениям, все намного жестче.

Мне остался лишь один путь — найти щель и скрыться там на расстоянии трехсот метров, что отделяют меня от голосящей толпы и все еще бегущих по мосту, но явно моих, не будем тешить себя иллюзиями, преследователями, что жаждут спросить с меня за друга Ваню. Я метнулся вдоль бесконечного дома, ткнулся в одни ворота, в другие — все были заперты. До встречи с толпой оставалось метров сто, не больше. Я уже замедлил шаг, стараюсь оттянуть неизбежное, но увидел чуть приоткрытую калитку и с облегчением нырнул в подворотню, в которой поднажал уже из-за всех своих, последних сил. Пробежал мимо каких-то флигелей и дровяных сараев, все время меняя направление, надеясь сбить неизбежную погоню со следа, пока не уткнулся с разбега в огромного мужика в лохматым треухе, серым брезентовом фартуке, надетом на какую-то поддевку и с огромной деревянной лопатой в руке.