— Ну, сам подумай, — просвещал он друга. — Сейм автономию нашу не признает. Вишневецкие, скажем, почти все владения теряют. А Остроженские, Любомирские? Да и других магнатов, помельче, да и шляхты немало. Им это надо? А казачество? Ну, составим мы реестр на сорок тысяч душ. Будут у нас реестровые казаки, что от короля деньги да оружие получают за службу. А где король денег-то на это найдет? Ну, пусть найдет, на сорок-то тыщ. А другие? А хлопы, что хотят панов с себя скинуть?

— И что же? — загрустил Тимофей, поняв, что в ближайшее время казаков для похода в Москву ему не дадут.

— Как что? Война новая будет.

* * *

«Ну, долго я ждал — еще подожду!» — утешал себя Тимофей, возвращаясь вместе с войском в Чигирин. Эх, сколько раз повторял он про себя эти слова… Но, опять-таки, как «казалы» бывалые казаки: «Если живой вернулся — уже повезло! А коли с прибытком — счастье!» А «прибыток» у Тимофея был неплохой.

Крепость, в которой уже почти все защитники слегли от голода и болезней, сдалась, когда гарнизон узнал об окружении королевского войска. Счастье ляхов, что убивать их никто не стал. Да и куда их убивать, полумертвых-то? Даже татары, посмотрев на пленных, не стали брать их с собой — в таком состоянии не довести! Тех, кто был еще жив, включая Вишневецкого и других панов, просто отпустили восвояси, забрав у них все мало-мальски ценное.

Казаки, захватив Збараж, сложили все, что захватили, в одну большую кучу. Потом отделили из нее десятую долю на вдов и сирот, двадцатую — самому гетману, а остальное разделили между собой. Не обидели и Тимофея. Ему перепало аршинов десять шелка, кое-что из серебряной посуды и полный гусарский доспех с позолоченным зерцалом. Предлагалось еще много чего, да он не стал брать. Ну на кой леший ему расписные сундуки, фарфоровые тарелки и женские платья? Конечно, будь у него арба с волами или простая телега, то взял бы, не поморщился. А много ли верхом увезешь? Посему вместо громоздкого и неподъемного барахла он попросил отдать ему охотничье ружьишко с серебряной гравировкой на стволе и перламутровой инкрустацией на ложе. Казаки отказывать не стали. Это ружьишко Тимофей подарил своему другу Выговскому. И, как оказалось, не зря. Иван Евстафьевич, опознав в трофее любимое оружие самого Вишневецкого, не знал, чем отблагодарить друга! Для начала он одарил Тимоху настоящим месхетикинцем, за которого можно было выручить не меньше двухсот русских рублей. Ну а самое главное, как полагал Тимофей, хорошее отношение второго человека в Сечи тоже немалого стоит!

После трех месяцев ночевок в шатрах да под телегами бабкина лежанка, покрытая тощим тюфяком, представлялась царской периной. Ну а еще бы в баньку да бабкиных галушек…

От галушек мысли Тимохи плавно перешли к бабам. За месяцы похода он всего пару раз попользовался услугами «меркитанток», но это было не то. И денег брали много, и торопили. Ну а как не торопить, если желающих-то вон сколько! Бабы не успевали подолы опускать да дух переводить. А чтобы спрятаться от «любвеобильных» казаков, им порой приходилось уходить куда-нибудь в лес. Но даже и там находили. Правда, Тимофей не брезговал и теми девками, которых казаки привозили в шатер для Выговского. Правда, приходилось-то уже вторым быть…

А дома да после бабкиных галушек, да холодца с хреном, да под горилку! Вот потом-то можно будет и жидовочку (как там ее, Генька?) позвать. Или вначале жидовочку позвать, а уж потом и галушки.

Бабка Одарка встретила Тимофея ласково. То ли радовалась, что мужик живой вернулся, то ли — что не потеряла выгодного квартиранта.

Не забыла сразу же напомнить, что от тех талеров, что были даны на прокорм для лепшего друга Конюшенко, уже ничего не осталось.