— Ничо! — уверенно сказал Тимофей. — И ляхи заплатят, и литовцы. Они, сволочи, за все заплатят! Добром не захотят — силой отберу!

Последняя фраза Акундинова вызвала одобрительный гогот казаков. Тимофей сел и попытался вспомнить — что там в России у него еще есть из владений! И, вспомнив, опять встал:

— Да у меня, если хочешь знать, под Путивлем имение есть — Большое Болото называется! А посреди болота замок у меня стоит, как у польского короля. А вокруг замка сад цветет, в котором птицы всякие поют да звери на цепи ходят… А в замке-то том гарем у меня есть! Там — такие гурии, которых ты даже в раю не увидишь! А дед у меня родной — наместник Вологодский да Великопермский. И мне, по деду моему, Вологда, Устюг Великий, Тотьма да Пермь с городами в кормление были отданы! Да там у меня, под рукой моей, сто тыщ сабель ходило! А если гетман мне хотя бы тридцать… нет, — махнул он рукой, — лучше сорок тыщ даст да на Руси сто, да я…

— Да ладно тебе, не заводись, — примирительно сказал все тот же сосед. — Ну, не верит человек, так и хрен-то с ним.

— А я и не завожусь! Просто, — пригорюнился Тимофей, обняв соседа, — слышать обидно, когда не верят! Грамоту ему, вишь, надо! — опять вскинулся Акундинов. — Да кто ж он сам-то такой? Пусть он нам скажет, с кем это мы пьем! А то, что горилки поставил, так и что? Много тут таких ходит. Мы что — горилки не видели?

Тимоха красивым жестом бросил на стол целый талер и крикнул шинкарю:

— Эй, братец. Ведро водки всем!

Когда трактирщик притащил здоровенную бутыль и отсчитал сдачу (обсчитал, собака!), то Тимоха, с усилием поднимая бутыль, разлил всем «друзьям» и, подняв свою чарку, сказал:

— В обычае у нас, — поклонился он окружающим, — у казаков да у тех, кто с казаками хлеб-соль делил да под сабли ляшские ходил, говорить, кто он такой да какого роду-племени! Вот я, например, Иоанном зовусь, Каразейским прозываюсь, а по фамилии — Шуйский! Вот это — Лесь Недоруба, потому как ни один лях его срубить не может. А это — Гнат Вилы, потому что поперву вилами орудовал, пока в бою себе саблю не добыл. Да я, хотя и царской крови, за орлов таких выпить хочу!

Те, кого Тимофей называл, горделиво выпячивали плечи. В эту минуту они были готовы порвать любого за своего царевича!

— Верно Иван говорит! — поддержал Тимоху Степка Крученый. — Мы вместе с ним Збараж брали. Да я с Иваном за одним бруствером сидел, ляхов выцеливал! А вот что за гостенек к нам пришел? Пусть имя нам свое скажет!

— Ну, братцы, чего же вам с имени-то моего? Зовусь — зовуткой, а величают — уткой! — попытался перевести все в шутку москаль.

— Да он же над нами смеется! — воскликнул Тимофей. — Тебя лыцари запорожские русским языком спрашивают — зовут-то как?

— А может, не русский он, а лях? — криво ухмыльнулся Гнат Вилы. — Ну-ка, говори, бисов сын! Ты — лях али не лях?

— Да вы чо, мужики?! — возмутился москаль. — Какой же я лях?! Меня Петром зовут, — начал было говорить москаль свое имя, но было уже поздно.

— Чего?! — раздался дружный вопль. — Как ты нас обозвал?!

Бородач получил в глаз от Гната Вилы и в ухо от Леся Недорубы… Потом, награжденный пинками Остапа Нечесы да тумаками Остапа Другого, вылетел из шинка, как пробка из бочки с перебродившим пивом… И пусть радуется, что дешево отделался… Надо бы ему, дураку, знать, что назвать запорожского казака мужиком — это как османа обозвать турком!

После того как выпили еще, а потом — еще, Тимоха сам не заметил, как заснул.