Утром Тимоха проснулся и увидел, как Танька уже вытаскивает из печки горшок с кашей.

— Проснулся, старшой подьячий? — ласково спросила она. — Иди умойся да Костку свого буди — завтракать будем. Вас покормлю, а потом и мы с Сергунькой поедим. Пусть пока спит мальчонка. К крестному-то уж после обеда сходим. Надо же спасибо сказать, что тебя в старшие возвел. Как, с ночевкой можно али как? — вопросительно посмотрела она на мужа.

— Дак ведь как хочешь, — усмехнулся тот. — Ежели что, так меня и на эту ночь хватит…

— Ну, тогда я лучше у крестного заночую, — шутливо замахала баба руками. — Ты ж меня так заездил, что впору отмокать идти. А тетка Настя давно просит прийти. Говорит, скучно ей. Крестный-то — то в приказе, то у государя во дворце, а она все одна да одна. Старухи-приживалки, что у нее обитают, надоели, грит, хуже горькой редьки. Со мной-то она хоть лясы поточит… Ну а ты на девок-то себя не трать. Завтра приду дак и… тогось, значит… Иди — Костку подними.

Конюхов, которого Тимофей с большим трудом разбудил, опять был с похмелья. С ненавистью глядя на миску с кашей, Костка сказал:

— Эх, щас бы мне да водочки чарочку…

— Так опохмелишься, дак и опять — цельный день будешь пелиться, — ответила Танька, но, загремев посудой, поставила перед мужиком кружку с бражкой. — На вот, выпей. Но больше не проси, не дам.

Костка, не ожидавший такой щедрости, опешил, но жадно ухватился за края кружки. Выпив и слегка подождав, пока живительная влага не начнет залечивать вчерашние раны, посмотрел на хозяев счастливым взглядом и высказал: «Ух ты, словно Боженька босячком прошел!», за что тотчас же получил от Таньки полотенцем по башке.

— Ладно, на службу пошли, — сказал Тимофей, поднимаясь со скамьи.

— Так а мне-то куды идти? — удивился Костка. — За мной вроде бы никто не присылал.

— Найду я тебе работу, найду, — успокоил приятеля Акундинов, вытаскивая того из-за стола.

…«Ночной купец», которого Костка привел вечером, не понравился Тимофею с самого начала. Был он какой-то… склизкий. Несмотря на дождь и осеннюю грязь, одет в затрепанный бараний полушубок и старые валенки, траченные молью. А куцей заячьей шапкой так стыдно и сапоги-то чистить, а не то что на голове носить.

Старичок, истово помолившись на образа, откашлялся и сразу же изрек:

— Тут у тебя и барахла-то, э-хе-хе, на два алтына, а гонору — на сто рублев! Ежели все скопом брать, то так и быть, десять рублев плачу. Себе, э-хе-хе, в убыток, между прочим.

Скупщик опять закашлялся и отхаркался прямо на пол, что сильно покоробило Тимофея. Затирая плевки валенком, старик прокхекал:

— Я ведь человек-то, кхе-хе-хе, сердобольный. Вижу, что парень-то ты хороший, а потому десять рублев и предлагаю.

Тимофей, разумеется, понимал, что скупщик краденого много денег и не даст, но все-таки такого крохоборства не ожидал.

— Слушай, дядя, тут же тебе вещи-то не краденые, а законные!

— Ну, законные! — мерзко ухмыльнулся старик. — Ежеля бы все законное было, так не ко мне бы пошел, а к купцам али к сидельцам в Гостиный ряд. Знаю ведь, что не твое это добро, а жинки твоей. Вдруг да супружница недовольная будет? Возьмет да крестному нажалобится, а? Тогда и тебе плохо будет, да и мне неприятность лишняя. А за неприятность, мил человек, нужно чего-нибудь да поиметь… Так что если хочешь за двенадцать, так и быть, возьму. А не то оставайся с Богом, а я домой пойду…

— Ну что же, — поднялся Тимофей с места.