— Ну что же, — поднялся Тимофей с места. — Насильно, как говорится, мил не будешь. Извини, стало быть, за беспокойство. Тебе не надо — к другому пойду.

Видимо, такого «отворота» старикашка не ожидал. Он попытался «усовестить» парня:

— Э, а куда же ты пойдешь-то? Кто же тебе, окромя меня, да столько деньжищ отвалит?

— Ну, дядя, Москва-то ведь — большой город… Такие, как ты, дядька, в каждом кружале сидят.

— Ладно, так и быть, двадцать рублев за все плачу, не глядя… Может, не стоит оно и денег-то таких. А я, вишь, рискну…

— Ишь ты, не глядя, — усмехнулся Тимофей, поднимая крышку одного из сундуков и доставая оттуда кружку: — Вот, гляди. Кружка аглицкая, оловянная. Сам архиепископ Пермский и Вологодский из нее мед пил. У купцов заморских за пять ефимков куплена. По нынешним-то деньгам ей цена пять рублев! Давай двести рублев!

— Ладно, — махнул рукой старик. — Сто рублев за все, не глядя! Из уважения к родичам архиепископским беру, да себе в убыток. Но выше — ни полушки! Ну, по рукам?

— По рукам, — кивнул теперь Тимоха, понимая, что больше-то уж ничего и не получить.

Пока Тимофей пересчитывал деньги, полученные от «ночного купца», в избе уже хозяйничали купцовы «племяннички» — звероватого вида мужички, выносившие из избы все, что в ней было. Вынимали иконы из киота, тащили сундуки с приданым, перины да подушки, а потом оторвали от пола Танькину гордость — кровать с точеными ножками да резной костяной спинкой, которую дед заказывал аж в Холмогорах! К тому времени, когда Акундинов ссыпал выручку в кожаный мешочек со всеми деньгами, в доме остались только русская печь, лавки да стол…

— Ну, прощевай теперя да добра наживай, — попрощался старикашка, а потом вдруг сказал: — Там, под печкой-то, у тебя сабелька еще осталась. Я-то ее брать не стал — к чему она? Продать-то ее не продашь — надпись на ней… А ты соломки, что ли, принеси пока, — посоветовал скупщик, уходя, — все хоть в избе-то не так пусто будет.

К Тимофею, грустно сидевшему на лавке, подсел пьяный Костка.

— Да ладно тебе, — попытался утешить он друга. — Что есть деньги? Это так, пыль. Может, за водочкой сбегать? — выжидательно спросил он.

— Сбегать, — согласно кивнул Тимофей.

— Так ты, это, копеечку давай. А лучше две с половиной. На водку да на закуску. А то ведь антихристы-то эти, они же ведь все подчистую вынесли. Даже, — вздохнул мужик, — кадки с огурцами уволокли. Теперь у тебя и морковки завалявшейся не найти. Я вот только что и успел, как шмат сала спрятать.

«Ладно, — думал Тимофей, пока Костка бегал за водкой. — Главное сейчас — долг отдать да грамоту кабальную обратно заполучить! А там как-нибудь да перебедую».

…Утром, чуть свет, когда Костка и Тимоха еще спали прямо на голых лавках, укрывшись уцелевшими тулупами, раздался стук в ворота.

Тимофей, злой и сонный, пошел открывать двери. За воротами стоял взъерошенный и переминавшийся с ноги на ногу Васька Шпилькин…

— Ты чего это в такую-то рань? — угрюмо спросил Тимофей.

— Так ведь потом-то на службу идти, — повинился Васька и пояснил: — Я ведь чего прибег-то. Людке-то моей тетка соседская, у которой муж в купцах на Гостином дворе, сказала, что продал, дескать, какой-то мужик ожерелье. А жемчуга, ну, тютелька в тютельку, как у нее. Вот мы-то с Людмилой, конечно, не верим, но все-таки… Ты бы, Тимоша, вернул бы нам ожерелье-то это.