|
— То-то я смотрю… — Грек с завистью глядел на винтовку Киргиза. — Ствол, вижу, снайперский, полтинник. Сошки, вижу необычные. А что еще доработано, а? — Рукоятка и цевье, — честно признался Киргиз. — Индивидуальные, под мои бесценные лапки. А в остальном — штатная модель. Храп, дай водички, лень опять рюкзак скидывать. — Держи! — немедленно протянул бутылочку Храп. — Заслужил, старик! И довольно ухмыльнулся. Грек и сам полез в рюкзачок за водой. — Ребятам рассказать — не поверят, — пожаловался он. — Гиганта… Из штатного Хеклер-Коха, пусть и с полтинником… Сколько ты раз выстрелил? Восемь? — Семь, — насчет стрельбы Киргиз старался никогда не врать и до сих пор это у него в целом получалось. — Причем, был один промах. Но зато кто- то из вас точно попал несколько раз, я видел. — И сколько таких цыплят на твоем счету? — спросил Грек с грустной завистью середняка к профессионалу. Киргиз рассмеялся, запрокинув голову: — Этот первый! Пожалуй, надо где-нибудь звезду нарисовать. Грек, как Киргизу показалось, несказанно удивился: — Первый? А у вас, ребята? — Аналогично. — Храп солидно покивал, как академик на научном диспуте. — Честно сказать, мы гиганта вживую и видим-то впервые. Я — так точно. — Я тоже, — подтвердил Киргиз. — А я как-то видел издалека, даже двух. Но издалека, — гордо сообщил Оцеола. — Так что среди вас я корифей, о! И довольно захихикал. — Н-да. — Грек сжал губы и склонил голову. — Железные у вас, ребята, нервы. — Работа такая, — сказалХрап и встал на ноги. — Привыкай, сталкер! У босса иначе нельзя. Поднялись и остальные. Они продрались через не слишком густой лесок, дошли до насыпи и поднялись на железнодорожные пути. Рельсы были старые и ржавые до такой степени. что стали отчетливо-ноздреватыми. Шпалы не сгнили только благодаря креозотной пропитке. Кое-где между рельсами встречались лужицы темно-коричневой воды, кое-где росла осока и какие-то жесткие ломкие кустики, названия которых Киргиз не знал. За насыпью и путями открывалась обширная низина, постепенно переходящая в то самое жутковатое Болото с камышами-хвощами, топями-трясинами и большею частью безымянной фауной, поскольку любой, кто удостаивался чести оную фауну лицезреть, как правило внезапно утаскивался в грязь или под воду и навсегда там исчезал, поэтому ничего и никому рассказать уже не мог. Вдалеке, особенно в самых низких местах, стлался зеленоватый туман в котором, казалось, мечутся неясные тени и от этого мурашки начинали ходить по спине, а в груди холодело и что-то обрывалось. — Отвратительное место, — брезгливо сказал Киргиз. — Нам, надеюсь, туда не надо? И искоса поглядел на Храпа. — Пока нет, — ответил тот. — И я этому рад. — Лучше сказать: «И я этому пока рад», — встрял Оцеола. |
