|
Гудрун Бихлер рискует лишь взглядом в комнату, про которую ей известно, что это её комната, и она видит сама себя, маленькую католическую вкладчицу из воцерковлённой молодёжи, и конкретно она видит, как кто-то у неё как раз чего-то берёт, штурмом берёт её высоту, её лыжную горку для начинающих, чтобы взволнованно на ней раскачиваться туда-сюда. Кто-то резко втачивал ей края. Снег сыплет, вырастает в несдвигаемый сугроб венерина холма. Волосы Гудрун взлетают вверх, подхваченные внезапным порывом ветра. Робкое чувство сползает с неё сквозь замочную скважину в комнату, где Нечто, без её долевого участия, будто руками робота, по велению впаренных ему честнословных журналов, при помощи пульта, неистово роется в природе Гудрун. Как будто грозу можно взять голыми руками. Как будто Гудрун одним только голым пребыванием там, снаружи, может развязать потоп бытия, которому ведь надо куда-то утекать, и она, нормальная молодая женщина, врывается в комнату, нашпигованная громоздкими тюками чувств, которые ей всё ещё дороги, хоть она и купила их из вторых или третьих рук. Эти естественные страхи. И как только им удаётся, на последнем издыхании, добраться до женщин, да ещё с таким опозданием? Мягкое приземление натыкается на жёсткое мясо, обложенное твёрдой пошлиной, законсервированное под постоянный процент и сберегательное. Что могут выбить из её ног мокрые прутья? Хотят их выставить в благоприятном свете? Безразмерные люди в мини-юбках! Разнашивающие себя, как новые, модные элементарные частицы одежды или обуви. Каждую секунду можно воспылать краснотой и потом свалиться. Лучшие умы, на которые вместо абажура нахлобучены квазирогожные юбочки, чтобы лучше оттенить светильник разума и чтобы господа могли прочитать в своих сберкнижках, сколько они смогли оторвать от себя. И что может поделать молодой господин председатель партии против так называемой элиты, если он и сам порой паренёк себе на уме? Вот и женская натура Гудрун возмущается, чувствительная, нежная, снежная, просто колоссальная гора, все её знают или читали о ней, никто не хочет вникнуть в неё, чтобы поправить, все так и норовят на неё залезть, и, как в солнечное утро, да, как в сегодняшнее солнечное утро, на ней нет ни накидки из дымчатой вуали, ни эластичного теста на хот-догах её ног. Немедленно в укрытие!
Конечно, это Гудрун, но такую сверхкороткую мини-юбку она бы ни за что не натянула. Но стоп! — ещё в старом Саргассо-Сараеве девушки дефилировали перед строгими аргонавтами-судьями в купальных костюмах, которые постепенно, но неотвратимо с них спадали. Щёлкали выстрелы, выпущенные на время, — не в обтянутое тканями, выращенными из молекул (тут мне приходит в голову: почему человеку приходится выводить так много рас себя самого и так много вариантов того, что само идёт ему в руки? Ведь они уже не лезут ни в какие рамки, которые мастер миров, нет, не мировой мастер, любезно предоставил в наше распоряжение. Молекулы — тоже вид нас, в жидком виде, а мы должны принимать их как данность природы, хотя мы их уже тысячи раз пересоставляли заново), купальное мясо в зале, они били гораздо дальше, в старых, скорбных женщин, защищенных лишь головными платками, совершавших последний обход, чтобы глянуть на последнюю козу на привязи, — смотрите не мигая, они остались лишь на фото, сапоги уже идут по их трупам, из которых загодя удалены стальные пружины юности, чтобы они никому не встали ненароком костью в горле; и Терминатор в неподражаемых «рэй-банах» и подражаемой причёской под гольф (или то была причёска под войну в Персидском Гольф-заливе?) утверждает свой ковбойский сапог посреди поля тел с победным чавканьем под каблуком! Если бы не эти журнальчики с картинками, тот молодой человек, универсальный солдат, который в глубине добродушной души даже спикает инглиш, и не знал бы, как мрачно он выглядел в такие мгновения. Взгляд устремлён во вторую камеру, которую мы разместили в зале: там прыгают размытые проекции людей, там в нас выстреливают эти кавернозные тела в своих трико, а мы можем оставаться при этом каждый сам по себе, осаждённые по самые фундаменты крепостных стен, но в принципе вне всякой опасности, если уж даже в осаждённом Сараеве дело дошло до выборов мисс, классной девочки! Да и на Западе, где солнце всё ещё заходит, они вполне мобильны, даже если ходят пешком, эти чудесные, совсем ещё целенькие, нераспечатанные баночки хрустких огурчиков! — тугие, зачарованные собственным, стопроцентно эластичным великолепием. |
