– Оставайся здесь, – угрюмо пробурчал Сиф. – Да, я знаю.

~

Рынки неизвестного святого примостились на самой южной оконечности Города, на Незыблемой набережной. Они растекались по дюжине улиц и бесчисленным переулкам десятками прилавков и сотнями покупателей. Элли приходилось подныривать и уворачиваться в толпе, выискивая глазами Анну. Она вышла на открытую площадку, где в честь праздника был сложен жадный, пышущий жаром костёр. Но люди стояли вокруг него смурные, дети вяло размахивали своими флажками. Элли подумала, что сложно праздновать годовщину того, как был убит один из прежних Сосудов, когда новый Сосуд свободно ходит по Городу.

На углу площади Элли прошла мимо массивного и кажущегося неколебимым здания, которое она также всегда полагала заброшенным. Окна были забиты досками, крыша ощерилась шипами, на парадной двери висел блестящий серебряный замок. На глазах у девочки инквизитор подтащил к дому хилого мужчину, скованного цепями. Он забросил его внутрь здания и следом вошёл сам, хлопнув за собой дверью.

Элли прислонилась к прилавку ювелира, чтобы перевести дух, и покрутила головой, выискивая взглядом копну ярко-рыжих волос или знакомый синий свитер.

– Эй, смотри хоть, до чего дотрагиваешься! – завизжал хозяин прилавка.

Трое кряжистых мужчин просеменили мимо, перенося ящики с угрями; ещё один пожилой лавочник загорланил, убеждая её купить литографический оттиск Врага.

– Сожги оного в костре! – голосил он. – Изгони Врага всего за двадцать пенни!

Элли потёрла виски и попыталась думать, как Анна. Куда бы она пошла? Рыночные ряды, где можно купить разве что серёжки или рыбу, не заинтересуют Анну. А моряков, которым можно докучать, здесь, в такой дали от доков, наперечёт.

– Думай, думай, думай, – внушала самой себе Элли. Где вблизи от Незыблемой набережной самое шальное и опасное место? – Устричное готовище! – воскликнула она.

Анне там нравится! В одном месте соединилось столько её любимых вещей: и опасный стометровый обрыв, и чайки, в которых можно плеваться вишнёвыми косточками, и седоголовые рыбаки, у которых можно научиться новым бранным словам.

Элли припустила бегом, пролетев между труппой музыкантов и четвёркой ребят, кидающихся друг в друга сардинами. Чем ближе она подходила к морю, тем круче вздымалась огромная башня, высившаяся над окружающими её постройками. Её называли Башней Змея. Когда-то это был маяк, и на вершине его каждую ночь горел сигнальный огонь. Снаружи, закручиваясь спиралью, здание обвивала высеченная в камне статуя необхватного морского змея, давшего башне её название, такая громадная, что по внутренности её бежала лестница. Когда Элли с братом были маленькими, Эллина мама часто водила их на вершину башни. А когда брату становилось страшно на высоте, мама кутала детей, обнимала их и пела. В любой другой день от одного вида башни у Элли на душе стало бы покойно и тепло.

– Анна! – кричала она, бешено вертя головой. – Анна!

Элли вылетела из переулка, и море раскинулось у неё перед глазами, а шум бьющих в берег волн наполнил уши. Незыблемая набережная не спускалась протяжно к воде, а круто падала в море – это была скала, слепленная из сотен ушедших под воду зданий. Каждый день с наступлением отлива стены этих зданий были облеплены тысячами устриц.

Сработанные Эллиной мамой устрицеловки тяжелобоко ползали тут и там по стенам, собирая устриц в полость на собственном брюхе. Оттуда устрицы падали в мешок, волочащийся позади машины, словно яйцевая капсула какого-нибудь насекомого.

От стен Устричного готовища тянулась разросшаяся сеть деревянных мостовых и платформ, поднятых над уровнем моря на высоченных сваях и соединённых верёвочными мостами и лестницами. К платформам на длинных верёвках были подвешены клетки для ловли лобстеров и лангустов, которыми кишели скрытые под водой крыши.