(Твои слова – так и запишем, ты под меня не рой. Я – только голос в твоем сознании и вовсе не хочу загреметь из-за тебя в тюрягу, прошу покорно! Подумай, какой позор в мои-то года заниматься бог весть чем в «Новой Заре». Достойное название для женской тюрьмы. Прошу записывать мои слова правильно, не хочу лишней канители с органами. Подумай, что перед тобой могут закрыться все двери, даже двери в страну.)

Эти – первым делом, я знаю. Но двери сердца не закроешь никогда.

(Ах, детка, ну прямо строчка из болеро. Да будь же ты серьезнее, спускайся с облаков на землю! Не строй иллюзий, власти не слишком доверяют всем этим песенкам.)

Но уж если речь о песенках, крестная…

(Молчи, дуреха, никакая я тебе не крестная, сама знаешь, что для всех я – твоя революционная совесть… Не думай, что я поверю, будто не сегодня-завтра здесь признают крестников. Ни крестников, ни исповедников. Иначе слишком много будет писанины. Потому что с меня тоже требуют писать отчетики о всех, кто приходит за советом… Нет, силком быть писателем человека не заставишь.)

Эта фраза моя. Прошу учесть копирайт.

(А разве ты – не я, не твое сознание? Просят докладные и докладные, а кто бы хоть огрызок карандаша подарил, ну или как компенсацию за мои бескорыстные услуги… одни только веревки несут, веревки и веревки, а я пиши им докладные обо всех пациентах, то есть клиентах… На этой веревке меня и вздернут. Кстати, знаешь, что мне даже дали право, ну то есть распоряжение, брать в долларах с тех, кто ловит ракушки, тут можно поразжиться, и с туристов тоже – фотокопию их маршрутов, чтобы ни шагу в сторону. Поговаривают, что скоро дадут мне медаль… или пинка хорошего… Кто им сказал, что медали можно есть? Мне бы лучше кусок свинины пожирнее да с черной фасолью. Ладно, медаль так медаль! Я-то свою золотую медаль, ту, что унаследовала от своего крестного, отнесла Мадонне, в храм дель-Кобре, туда, куда еще старый американский рыбак этот, Хаминхуэй, отдал свою Нобелевскую премию. Он-то знал, что делал. Да, премию, которую ему вручили после того, как он рассказал обо всем, что видел в Париже, на гражданской войне в Испании, на рыбалке и в борделях. Слушай, если бы они узнали все, что перевидала и переслыхала Фотокопировщица – имя подсказал роман «Перемена климата» Освальдо Санчеса, – они бы мне таких премий отвалили, по крайней мере, тыщу. А за все, чему я была свидетелем, если рассказать это в книгах – и Тельядо не дадут! Но я – тс-е! – рот на замок, потому как в закрытый рот муха не залетит. Поэтому мой тебе совет – бросай ты это дело.)

Но ведь я только пытаюсь рассказать невинную историю, самую невиннейшую, из всех историй, где персонажи только и делают, что молча прогуливаются, где ничего не происходит, а конец похож на начало. Хорошо бы поставить такой фильм – он стоил бы недорого, но даже то немногое, что он будет стоить, пойдет на ветер, потому что у него найдутся всего два зрителя – Руфо Кабальеро и я. Руфо – единственный кинокритик, который еще остался на острове. И нам обоим не придется платить за билеты, потому что пройдем мы по специальным удостоверениям. Господи, какая наивность!

(Бр-р-р! Так и поверила! Детка, я чувствую, ты все же хочешь угодить за решетку? Не верь всем этим глупостям – невинных историй не бывает.)

А я тебе говорю – да! Моя история невинная. Это история о женщине…

(Ах ты Господи Боже Ты мой! И снова она про свою женщину… Когда ты только перестанешь упрямиться? Образумься!)

Это была тихая женщина, спокойнее самого Св. Транквилизатора, просто святая – судите сами, ведь стоило ей услышать какую-нибудь песню, как сердце переворачивалось у нее в груди, и она готова была тут же изменить свою жизнь. Да, жизнь ее зависела от песен. Судьбу ее определяли радио, певцы, телевизор, кабаре…

(Какой ужас! А позвольте узнать, какие именно песни слушала бедняжка?)

Она слушала болеро, вместо того, чтобы петь их… да, больше всего – болеро.