– Ты действительно изнасиловал анголку? Не могу поверить… Только не ты. Ты не мог сделать такого.

– Это не я, клянусь матерью, не я, это они, ангольцы, но этого никто никогда не признает, их это не устраивает… Черт возьми, клянусь, что это не я.

Молодой человек безутешно плакал, утирая слезы и сопли скорее машинально, чем для порядка. Он говорил очень тихо, словно растерял все силы в жалобах и мольбах.

– Господи, Господи Боже мой, как мне страшно, я не хочу умирать, нет, вы не должны меня убивать, спаси меня, спаси, объясни им, объясни, что они ошибаются…

Когда тягостная встреча наконец закончилась, брат Факс был совершенно уверен, что друг не имеет никакого отношения к этому делу. Глаза его не лгали, страдание и ужас были неподдельными. Начальство выслушало заступника, хлопая вылезшими на лоб глазами и едва сдерживая ярость: оно не привыкло к подобным сантиментам. Что же ты за солдат? Начальство не захотело принять ни один довод. Виновен был тот, и никто другой. И приговор тоже не мог быть иным. А суд, адвокат? Дело закрыто. Брат Факс вытащил пистолет и нацелился в низкие лбы сидевших перед ним чинов. Он действовал стремительно – сангвиник, холерик. Но их было больше, и после недолгой борьбы его разоружили. Связанным, его бросили в грузовик с диагнозом «маньяк, опасен для окружающих», отпечатанным на машинке и вложенным в карман его рубашки. Грузовик медленно тронулся с места, дорога была плохая – вся в колдобинах, камнях и засадах. Минут через десять он услышал хлопки выстрелов и детский, оборвавшийся крик. Крик, от которого он действительно сошел с ума, на этот раз непоправимо. Предсмертный вопль своего невиновного друга.

Его переводили из части в часть, из госпиталя в госпиталь, из города в город, пока сама причина его болезни не позабылась. Он все время молчал, притворялся, что утратил связь с реальностью и собственным сознанием, – отчасти так оно и было на самом деле. Ему поставили новый диагноз: полная амнезия – и срочно переправили в Гавану. Отвезли домой на синей министерской «Ладе» с белой полосой и препоручили больного семье, завалив целой кучей вымпелов и грамот, восхвалявших несравненные заслуги славного бойца-интернационалиста. Когда сопровождающие уехали, Факс встала перед братом на колени и спросила тоном, в котором сквозило скорее утверждение, чем вопрос:

– Его убили?

Брат прикрыл веки в знак согласия. Факс целую неделю проплакала, запершись в шкафу. За все это время она не брала в рот ни крошки, не ходила по нужде, ни разу не изменила своей скорби – это был долгий безмолвный плач, облегчающий душу. Брат ее больше никогда не работал. Со временем он ловко притерся к Центру (тогда еще существовал этот знаменитый продовольственный магазин, где можно было покупать продукты на песо и куда очередь занимали за недели, а иногда за месяцы). Он перепродавал талоны, и это полулегальное дело приносило ему такой доход, с которым не могла равняться зарплата любого государственного служащего. Кроме того, он избавился от бессонницы, которая не давала ему возможности забыться. Все шло хорошо, пока в одно прекрасное утро полиция не решила разом покончить с такими, как он, ловкачами и не затолкала их в битком набитые зарешеченные машины. По дороге в каталажку каждого из задержанных обыскивали. Отнимали все подряд – от расчески до удостоверения личности. И надо же какая непруха – у брата Факс нашли необычную, вражескую банкноту, запачканную кровью, но не славной кровью защитников революции, щедро пролитой по всему острову, а менструальной кровью шлюшки, которая, прежде чем обменять, прятала ее в интимных частях своего тела.