|
Из беспорядочного нагромождения теней, отбрасываемых деревьями, выступает старинный особняк, хозяева которого в изгнании, – теперь здесь магазин, торгующий запчастями для мицубиси». Светящиеся рекламы, оставшиеся от прошлогоднего Рождества, завешены флагами и лозунгами. На лице Уана появляется удивленное выражение, как у человека, страдающего запором. Я объясняю, что здесь сейчас дипломатический магазин, и он вроде бы понимает. От «Коппелии», старинного храма мороженого, невыносимо воняет мочой, которая изобильно истекает после кислого пива. На днях мне рассказали, что испанцы купили первый этаж, и поэтому «Коппелию» сейчас называют «Война за зависимость». Все шиворот-навыворот: вперед, испанцы! долой повстанцев! Уан, чтобы похвастаться, какой он памятливый, спрашивает меня о местах, от которых не осталось даже тени, о домах, стоящих в развалинах, о людях, которые давно умерли или покинули страну. Мы проезжаем мимо «Москвы», то есть «Монмартра», и я замечаю, что из глаз его текут слезы. Они катятся крупными каплями по гладко выбритым щекам, подобным вратам из кедра, и капают с подбородка на шелковый галстук, где красуется репродукция «Авиньонских барышень» Пикассо. Е моё, какая же я образованная! И все благодаря заграничным журналам, которые приносит греческий жених Фотокопировщицы. Я предлагаю Уану остановиться на Малеконе, чтобы немного проветриться, но он решительно, с едва скрываемой злостью мотает головой. Можно сходить и потом, говорит он, сейчас он слишком взволнован, ему надо принять душ и отдохнуть. Слезы наворачиваются у меня на глаза, я предчувствую новую разлуку. Ну же, говорит он, ну что ты в самом деле, и ласково гладит меня по лицу, по моему морщинистому лбу, по жилистой, покрытой гусиной кожей шее. Он хотел бы заглянуть ко мне, увидеть дочку. Я объясняю, что Мария Регла, уже не живет со мной, и лицо его мрачнеет. Кроме того, я должна сначала переговорить с ней, объяснить, что приехал ее отец, если, конечно, она позволит мне раскрыть рот – Детка такая. Как бы там ни было, мне нужно предупредить ее, чтобы избежать непредвиденных последствий, какой-нибудь тяжкой психологической травмы. Вдруг я замечаю, что он начинает нервничать – то и дело поглядывает в зеркальце назад, и волнует его теперь уже отнюдь не Мария Регла.
– Сзади машина. – Тебе мерещится. – Они едут за полквартала от нас. Я бы не заметил, да шофер-дурак закурил. – Только не пугай меня, пожалуйста! – Ничего страшного, все в порядке, просто они контролируют мои перемещения. Пока все идет отлично. Кукита, поехали в наше гнездышко. Гнездышко, он сказал – гнездышко? Я для таких дел уже не гожусь – месячные у меня давно прекратились, и потом, меня хорошенько выскоблили, когда удаляли фиброму. Почувствовать я ничего не почувствую, но могу притвориться, только бы он меня любил и никогда больше не бросал. Гнездышко? Да, квартирка моя сейчас, пожалуй, больше похожа не на гнездо любви, а на курятник. И не только из-за четырех новорожденных цыплят, которые достались мне по карточке и которых я теперь должна кормить и растить, чтобы, когда они нагуляют жирок (если, конечно, вообще выживут), свернуть им шею и сварить себе супчик, но, главным образом, потому, что весь дом разваливается, крыша и потолок протекают, и его объявили даже непригодным для жилья ввиду крайнего состояния нестояния, которое уже никакой палкой не подопрешь – палкой в буквальном смысле. Однако больше я ничего ему предложить не могу, надеюсь, он поймет, что я отдаю ему то, что есть, со всей моей любовью и страстью. Машина вновь трогается, с места, и преследователи двигаются вслед за нами, держась, впрочем, на положенном расстоянии. Мы едем по улице Л до Линии, еще одной пустынной автострады, добираемся до Кальсады и сворачиваем направо, на улицу М. Уан ностальгически вспоминает карликовые пальмы, так что мне приходится объяснять про циклоны и наводнения, покончившие на корню со всей растительностью. |
