|
«Явился, – сказал Берлиак. – Послушай, мне надо расплатиться, а у меня в пять прием у дантиста. Подожди меня, он живет рядом, я в полчаса обернусь». – «О'кей, – отвечал Люсьен, плюхаясь на стул. – Франсуа, дайте мне белого вермута». В этот момент в бар вошел мужчина и, заметив их, удивленно улыбнулся. Берлиак покраснел и поспешно встал. «Кто бы это мог быть?» – спросил про себя Люсьен. Пожимая руку незнакомцу, Берлиак встал так, что закрыл от него Люсьена; он что‑то говорил тихим, быстрым голосом, а незнакомец отвечал ему громко: «Да нет, малыш, нет, ты неисправим, ты навсегда останешься паяцем». И в то же время, приподнявшись на носках, он со спокойной уверенностью разглядывал Люсьена через голову Берлиака. Ему можно было дать лет тридцать пять, у него было бледное лицо и великолепные седые волосы. «Наверняка это Бержер, – подумал Люсьен, и сердце его громко стучало, – как он красив!» Берлиак взял мужчину с седыми волосами под локоть каким‑то робко‑властным жестом.
– Пойдемте со мной, – сказал он, – я иду к дантисту, это в двух шагах отсюда. – Но ты, кажется, с другом, – ответил тот, не сводя глаз с Люсьена. – Ты должен представить нас. Люсьен встал, улыбаясь. «Попался!» – подумал он, щеки у него горели. Берлиак втянул шею в плечи, и Люсьену показалось на мгновение, что он сейчас откажется их знакомить. – Ну, представь же меня, – весело сказал он. Но едва он это сказал, кровь прихлынула к его вискам; ему хотелось бы провалиться сквозь землю. Берлиак развернулся и, не глядя на них, пробормотал: – Люсьен Флерье, мой товарищ по лицею, господин Ахилл Бержер. – Господин Бержер, я восхищаюсь вашими работами, – чуть слышно сказал Люсьен; Бержер обхватил его руку своими длинными тонкими пальцами и заставил его сесть. Наступила тишина; теплый, нежный взгляд Бержера обволакивал Люсьена; он все еще не отпускал его руки. – Вас что‑то тревожит? – мягко спросил он. Люсьен откашлялся и в упор посмотрел на Бержера. – Да, тревожит! – четко ответил он. Ему казалось, что он сейчас выдержал испытания обряда посвящения. Берлиак с секунду помешкал и, бросив на стол шляпу, со злостью снова сел на свое место. Люсьен сгорал от желания рассказать Бержеру о своей попытке самоубийства: ведь перед ним был человек, с которым следовало говорить о таких вещах грубо и без подготовки. Но из‑за Берлиака Люсьен не решался ничего сказать, он ненавидел Берлиака. – Есть у вас ракия? – спросил Бержер официанта. – Нет, ракию они не держат, – с готовностью ответил Берлиак, – в этой лавочке вообще выпить нечего, кроме вермута. – А что это желтое там, в графине? – спросил Бержер с мягкой непринужденностью. – Это белый «крусификс», – ответил официант. – Отлично, дайте мне его. Берлиак вертелся на своем стуле: казалось, он разрывался между желанием расхвалить своих друзей и опасением выставить напоказ Люсьена в ущерб себе. Наконец он мрачно и гордо сказал: – Он хотел убить себя. – Черт возьми! – воскликнул Бержер. – Я так и думал. Опять наступила пауза; Люсьен скромно потупил глаза, но думал про себя, скоро ли уберется Берлиак. Бержер вдруг взглянул на часы. – А как же твой дантист? – спросил он. Берлиак нехотя встал. – Проводите меня, Бержер, – попросил он, – это в двух шагах. – Зачем, ты же вернешься. А я составлю компанию твоему товарищу. Берлиак постоял с минуту, переминаясь с ноги на ногу. – Валяй, беги, – сказал Бержер властным тоном, – найдешь нас здесь. |
