— Я слышала, — начала она, по-прежнему не глядя на него, — что… что вы оказывали внимание мисс д'Арси в Кесвике. Я слышала также, что вы с ней обручены. Могу я знать правду?

И все?

О Мэри, Мэри! Разве мог он измерить всю степень признательности, какую он испытывал к ней за ее искренность? И мог ли оценить то значение, какое она имела для него?

Он медлил, театрально затягивая паузу, но его продуманная тактика осталась незамеченной — девушку волновала лишь правда. Поняв, что этот прием так и не возымел на нее никого действия — в тот момент она и без того довела его чувствительность до предела, — он, словно бы устыдившись, прикусил губу и решил сменить тактику. Он все спланировал заранее. Один только печальный тон ее письма (в котором прямо ни единым словом не упоминалось о мисс д'Арси) подготовил его к обвинениям в свой адрес.

«Это всего лишь приманка, — скажет он. — Мисс д'Арси была только поводом вернуть вас!» По дороге до долины Ньюленд он даже отрепетировал, как он это скажет. Мэри, конечно, спросит, правда ли, что он ухаживал за мисс д'Арси. Да, конечно, он во всем сознается сразу, ничего не отвергая. Она помедлит, смирится, опечалится, а потом, точно рыцарь на белом коне, он бросится в атаку в тот самый момент, когда она более всего будет уязвима: «Мисс д'Арси была лишь приманкой. Я использовал ее только для того, чтобы вернуть вас. Разве вы не понимаете? Ваш отказ и холодность заставили меня прибегнуть к этой жестокой уловке. Я знаю, что по отношению к мисс д'Арси я поступил в высшей степени непростительно, но все это только ради вас — это вы толкнули меня на такую жестокость! А теперь, Мэри, дайте мне обещание, которое я хочу…»

Но все его репетиции оказались бесполезны. Столкнувшись с ее недоуменным и честным вопросом, его хитрости разрушились сами собой.

Он принялся размышлять о том, как в сложившихся обстоятельствах ответить ей, не слишком сильно искажая правду.

— Да, это правда, я действительно, как это принято говорить, «ухаживал» за мисс д'Арси, хотя и не был с ней помолвлен… уж это неправда. Никакого разговора о свадьбе даже не велось. Но я действительно, и в этом я совершенно свободно и честно сознаюсь, находился в ее обществе, сопровождал ее, выражал ей свое восхищение, и в конечном счете согласно общественным сплетням, которые так и ходят по округе, мое поведение вполне могло бы расцениваться как ухаживания.

— Именно так, — ответила Мэри, посмотрев прямо на него. — Именно так и говорят.

— Почему вы отвергаете меня, Мэри?

— Я уже называла вам свои причины.

— Я ответил на них.

— Я не понимаю, почему человек с таким положением в обществе, как ваше… вы же можете выбирать из всего на свете!., почему же вам вдруг захотелось ухаживать за сельской девушкой?

— Вы мне не поверили?

— Вопрос не в том, верю я вам или нет.

— А в чем же тогда?

— Это кажется совершенно невозможным или неправильным.

— Но именно это я и предлагал.

— Я знаю, — она смотрела на него с болью, словно бы ища чего-то, — но чувствую, что в этом заключается что-то неправильное. Почему вы делаете это?

— Я уже сказал вам почему. — Он помолчал. — Любовь.

— О, «любовь»! Она может прийти и уйти. Как, кажется, это уже однажды произошло с вами в Кесвике.

— Вы ревновали? — Да.

— Так я вам не безразличен?

— Я никогда этого и не отрицала.

— Тогда почему же вы отвергаете меня?

— Отчего же вы так говорите? Что вы имеете в виду? Когда я отвергала вас?

Хоуп бросил взгляд вдаль, на церковную дорожку, которая вела к старым воротам, и мимо них, дальше, на пустые поля, серое небо, на мелко моросящий дождик и глубоко вдохнул: такие моменты были настоящими минутами наивысшего на слаждения всего его существования.