Вскоре они уже шли, не говоря ни слова. Мэри была настолько погружена в себя, что ее ответы на его редкие вопросы походили на стрелы, выпущенные неумелой рукой ребенка из детского лука, они либо так и не достигали цели, либо и вовсе летели в иную сторону. Ее сосредоточенность поражала и интриговала его.

Было все еще сыро, время от времени припускал мелкий, моросящий дождик, холмы багровели в туманной измороси, листья деревьев, все еще зеленые, допевали свою лебединую песню, дожидаясь, когда холодные ветра осени выпьют их последние силы и уже пожелтевшими сбросят на землю. Любители Озерного края по большей части уже разъехались, и дорога была пустынна, за исключением повозки с осликом, едущей на каменоломню, бродяги да женщины с двумя маленькими детьми, один из которых был еще грудным. Женщина рассказала, как пешком пришла из Ньюкасла, зная лишь имя человека, которого без вести пропавший в море муж называл своим братом и который работал на каменоломне Онистера. Сама она, истощенная и умирающая от голода, все же была полна решимости и надежды найти деверя. Ей представлялось, будто он окажется настоящим братом ее дорогого мужа, способным почувствовать ответственность и взять на воспитание своего племянника (слабому, хилому мальчику было от силы четыре) и племянницу (тут она с благоговением показала на блаженно спящую малышку, что лежала у нее на руках). «А что до меня, — продолжала она, — так мне надеяться не на что. Если дети будут пристроены, то уж я — то найду в себе силы встать на ноги, пойти работать или, коли Господь уж вовсе отвернулся от меня, упасть и умереть. Тогда это не будет иметь значения».

Растрогавшись до слез рассказом женщины, Мэри сказала, чтобы она зашла в «Рыбку», где ее обязательно накормят и где она сможет отдохнуть вместе с детьми. Чтобы мистер Робинсон ей поверил, Мэри в качестве доказательства дала ей браслет, который потом следовало отнести ее матери. Хоуп же дал женщине шиллинг, мальчику шесть пенсов, а девочку наградил поцелуем.

— Как мы можем думать лишь о самих себе, — сказала Мэри, глядя на оборванную женщину, устремившуюся к Баттермиру, — когда вокруг нас происходит такое?

Хоуп мог бы придумать целый десяток ответов, однако вслух не предложил ни одного. Ему даже подумалось, что в таком великодушии Мэри есть нечто святое и любые слова оказались бы не к месту.

Она привела его в церковный дворик в Нортоне, где они укрылись от дождя под крыльцом церкви. Капли воды искрились на их накидках. Сняв их и отряхнувшись, путешественники перевели дух, выпив немного рома с молоком, который Хоуп предусмотрительно приготовил перед отъездом.

— Я не хочу входить, — решительно сообщила Мэри в тот момент, когда Хоуп встал с лавочки у крыльца, на которой они сидели лицом к лицу словно просители. — Я не хочу входить, пока.

Он сел обратно, взглянув на нее, хотя она вновь, как на перевале Хауз-Пойнт, смотрела куда-то в сторону. Возможно, именно этот мягкий климат и частые теплые дожди придавали такой нежный и чистый цвет лицам местных красавиц, подумал он. Или же подобным свойством обладает только Мэри? Нет, нигде он более не встречал столько милых сельских девушек, независимых и чистых. Но в Мэри, в ней все это возводилось в высшую степень… в Мэри… Подобные умозаключения развлекали его, хотя он продолжал сохранять молчание, которое стало еще более напряженным, когда она предприняла попытку заговорить.