— А вы уверены, что он не взял его с собой на озеро?

— Рыбалка! — воскликнул Мур. — Констебль настоящий осел!

— Я уверен, сэр. Чемодан довольно велик, он просто не мог пронести его незаметно.

— Разговаривал ли он с кем-то, кроме этого Баркетта?

Вуду вдруг припомнилось, как его друг сидел на корточках перед Мальчишкой-мартышкой, как он его называл, и как после нескольких слов полковника тот во весь дух припустил в Баттермир.

— Нет, сэр.

— Сохраните белье и посуду в надежном месте, они вместе с каретой остаются под вашу ответственность.

— И ваше поручительство, — добавил Мур. — Я полагаю, этот тип взял у вас за завтраком взаймы двадцать фунтов, это правда?

— Правда, сэр.

— Он отъявленный мерзавец, мистер Вуд. Не отчаивайтесь.

— Это все, господа?

— Не соблаговолите ли прислать нам еще одну бутылку вашего прекрасного портера?

— Благодарю вас, господа.

Несмотря на все сказанное, Вуд хранил верность своему другу еще несколько недель и даже год спустя охотно излагал собственную версию случившегося, которая, хотя в целом не расходилась с общеизвестными фактами, все-таки оправдывала поведение «Хоупа». В «Романтическом браке II» упоминаются «неумеренные похвалы, которые расточали манерам и обхождению самозванца» жители Кесвика. Люди, подобные Вуду, любили его.

В конце второй статьи Колридж выказал участие к Мэри. По его мнению, такое сочувствие должно было бы немало тронуть читателей и привлечь к жертве злых козней не меньший интерес, чем к фигуре «самозванца»:

Я могу с уверенностью заявить, что она могла бы стать достойным украшением любого высшего общества. Не могу даже выразить, сколь велика искренняя забота, которую проявляют жители графства по отношению к несчастной Мэри из Баттермира…

Я убежден, что, когда все подробности коварного соблазнения получат огласку, ее ждет слава целомудренной и благоразумной девушки, и никто не посмеет назвать ее падшей.

Вся история обросла самыми разными вымыслами. В связи с ней говорили об изощренном коварстве и наивности; благородстве и безродности; жестокости и сострадании; о путях Господних и мирской суете; о невинности и чистоте; о Дон Жуане и невинной деве; об уединенной долине и красноречивом самозванце, вторгшемся в ее пределы. Рассуждали о высоком общественном положении и низком происхождении, передавали самые невероятные подробности его побега. Сам факт того, что этот «коварный самозванец» разгуливал на свободе, рождал среди читателей «Пост» множество самых разных слухов.

В конце Колридж добавляет кое-что любопытное по поводу Мэри:

Кажется, что существуют обстоятельства, связанные с ее истинным происхождением, которые могли бы объяснить ее выдающееся превосходство над прочими в делах и поступках.

Намек на то, будто бы дитя из скромной колыбели обладает благородным происхождением и появлением на свет обязано отнюдь не хозяину гостиницы, подобно множеству мифологических героев или героинь, чье рождение окутано тайной. Неужели же Мэри и в самом деле была дворянского происхождения? Колридж, будучи опытным журналистом, прекрасно знал, что подобное предположение возбудит немалое любопытство читателей и они конечно же не отвергнут подобную возможность.