Приблизительно через два часа быстрой ходьбы они увидели впереди одинокую часовню, она была открыта. Они вошли в нее.

— А теперь мы должны поговорить.

— Мне надо поспать, — сказала Мэри. — Пожалуйста, дай мне сначала поспать.

— Нет. Вот — выпей немного.

— Нет, спасибо.

— Это поможет тебе несколько минут преодолевать сон.

— Я не засну, слушая тебя.

— Здесь слишком темно… ты можешь придвинуться ко мне поближе?

— Уж лучше мне остаться здесь, Джон. Мне удобней сидеть, прислонившись к спинке церковной скамьи.

— Ну, хорошо. — Он помолчал, но и через минуту у него так и не хватило духу начать свой рассказ.

— Я еще не сплю.

Голос прозвучал в совершенной темноте. По-прежнему луна не взошла, и только маленькие окна выделялись серыми пятнами на фоне черноты. Разыгравшийся не на шутку дождь стучал в стекла, ветер завывал на все лады, и с полей время от времени доносились голоса диких животных.

— Я хочу, чтобы мы вместе отплыли в Америку. Надо отправиться в Ливерпуль, или, возможно, мне даже удастся отыскать судно в каком-нибудь порту поближе… и постараться добраться до Америки.

— Что это значит? — Тон ее был холоден и чужд.

— У меня очень мало денег. Но мужчина и женщина вместе, муж и жена, как мы, всегда отыщут работу на борту корабля, который берет пассажиров до Америки. Мы возьмемся за работу на корабле и тем самым оплатим свой проезд, ты понимаешь?

— Мои родители могут одолжить нам денег.

— Я знаю.

— Ты сказал, что у тебя есть…

— Я знаю. Но теперь у меня изменились обстоятельства. Мэри, я плохой человек. Я безнравственный человек.

— Расскажи мне все.

— Ты бы в это не поверила.

— Теперь ты — мой муж. Что ты совершил до того, как мы…

— Мэри! Если я расскажу тебе, ты больше не станешь меня любить.

— Но как же мне оставаться с тобой, если ты не желаешь рассказать мне всю правду до конца? — Ее негодование снова готово было прорваться наружу, однако она нашла в себе силы справиться со своими чувствами.

— Ты должна верить в меня. Забудь обо всем, кроме настоящего и будущего. В Америке мы сможем начать все заново…

О, только представь себе! Никто не будет знать меня, чем я занимался раньше, где я был…

— Расскажи мне все, Джон, и я никогда больше не заговорю об этом.

И этот голос в темноте звучал словно сладкая песнь сирены в морской пучине. Признаться во всех грехах, быть прощенным, признаться и заслужить ее объятия, признаться и сбросить огромный груз, который все это время лежал на его плечах, — разве это не обещание счастья?

— И я останусь с тобой навсегда.

И страдать вечно? Она, вероятно, смогла бы выдержать такое, но он сам сможет ли? Как он может ей позволить не только носить в своем сердце это знание, но и заставлять себя помимо воли жить и любить человека, от которого всем своим существом будет стремиться держаться как можно дальше, и так будет вечно, мир без конца. Аминь. Все кончено.

— Спокойной ночи, Мэри.

— Нет… Джон…

— Спокойной ночи. — Она и представить себе не могла, что голос его может звучать так нежно и мягко, и его тон успокоил ее.

Он подождал, пока она заснет, и вышел из часовни.