Хэтфилду поселилось в душах всех, кто хотя бы раз беседовал с ним, и позже, во время судебного заседания, им были преисполнены все речи, что произносились перед присяжными, и именно это более всего тронуло самых важных граждан Пограничной Столицы.

В то время как тюрьма стала для него открытой лабораторией, в которой он день за днем творил добрые дела, так его отношения со священниками — не только с преподобными Марком и Паттерсоном, но со священниками по всей стране, с которыми он вступил в очень оживленную переписку, — стали очевидным свидетельством тому, как внутренняя вера в нем побеждает. И в самом деле, время от времени создавалось впечатление, будто священнослужители терялись от одной лишь страстности абсолютной веры Хэтфилда в Господа. И все же, несмотря на все его грехи, ни у кого не возникало ни малейших сомнений относительно истинности его веры — если исходить из всех этих очевидных свидетельств, — и потому истории о его невероятной набожности расходились по стране небывалыми слухами, сопутствуемые шумным одобрением в адрес блудного сына. И вновь Хэтфилд — иногда Дон Жуан, иногда Спартак, иногда Зевс во множестве обличий, иногда Человек из Народа — сыграл роль, имевшую гигантский культурный резонанс во всех слоях общества — спасение и возвращение Падшего Человека. Карлайл с распростертыми объятиями встретил своего Блудного Сына. «Карлайл джорнел» докладывала:

Его манера вести себя здесь, в месте заключения, отличалась тем свойством, что вызывала восхищение, смешанное с сожалением в тех, кто посещал его: восхищение его врожденным и благоприобретенным благородством; сожаление же по тому поводу, что такие способности, будь они применены с пользой для общества, сделали бы его обладателю немалую честь, и которые могли бы послужить на развитие и процветание общества, были совершенно скрыты и утеряны лишь по причине, что он сошел с праведного пути к добродетели… Священник, который в силу обязанностей своих должен был посещать его, нашел в нем человека весьма понимающего, много знающего, да к тому же умеющего к месту цитировать Библию.

Дневник

14 августа 1803 года, Карлайл

Завтра меня доставят в древнее здание муниципалитета этого исторического и восхитительного города (здесь нет здания суда: я слышал, что газеты довольно часто жалуются на это) и будут судить.

Я готов. Я сам буду вести свою защиту, хотя господа Топпинг и Холройд — весьма начитанные джентльмены, которые постоянно делают бесчисленные ссылки и сноски, — уже назначены моими адвокатами. Я удивлен, что Микелли, моя дорогая жена, так и не приехала; поскольку я много раз посылал безответные письма как в Лондон, так и в Тивертон, я склонен предположить, что она отвернулась от меня. Моей дорогой Мэри я послал письмо, моля ее о прощении. Я причинил ей вред своей жестокостью, и Он наказал нас обоих, забрав к себе нашего единственного ребенка. Бедняжка Мэри! И все же я хорошо ее знаю и верю, что ей достанет мужества выжить с Его помощью.

Теперь Он стал моей единственной и постоянной целью. И как знак милосердия ко мне, Он отнял у меня тот вид сумасшествия, от которого я страдал в течение столь долгого времени, с самого детства, когда мое «я» словно бы покидало тело и смотрело на него как на посторонний предмет, как на камень или же на тропинку. И вместе с этим ушли мои ночные кошмары, крики в темноте, мои страхи, и хотя я прекрасно знаю, что где-то поблизости в городе находится Ньютон, но я уж больше не страшусь его и не испытываю смертельного ужаса перед ним. Я сам по себе. Я действую так, как желаю, и это приносит мне лишь благосклонность всех прочих, куда бы я ни повернул на этом пути. О, если бы только я мог быть самим собой всю мою жизнь, тогда Господу нашему не пришлось заступаться за грешника.

«Никогда прежде в этом городе, — сообщала «Карлайл джорнел», — перед судом присяжных не рассматривалось дело, которое бы вызвало всеобщий интерес».