Третье. А также обвиняетесь в том, что, выдавая себя за Александра Хоупа, члена парламента Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии, брата высокородного лорда Хоуптона и полковника Армии, и используя данное фальшивое имя и титулы, в различное время октября месяца 1802 года подписывали поддельные письма и посылки, франкируя их от имени Александра Хоупа, с целью избежать платежа за пересылку почты.

— О нет, — пробормотал тихо Хэтфилд себе под нос, — лишь с единственной целью — убедить всех в округе, что я и в самом деле Александр Хоуп.

— Что вы намерены заявить высокому суду?

— Не виновен ни по одному из трех указанных пунктов, — нисколько не колеблясь, произнес Хэтфилд без малейшей запинки.

Вся публика в зале опустилась на свои места, совершенно удовлетворившись таким ответом: пролог был сыгран по всем правилам. Когда Хэтфилд опустился на свое место, весь зал суда наполнился невнятным гулом беспрестанных шепотков и передаваемых друг другу на ухо слухов, обменов впечатлениями, и сэр Александр Томсон вновь пригрозил им всем немедленным выдворением из зала. Ему не нравилось это дело. Обычно Карлайл служил ему веселой передышкой между непрерывной круговертью судебных разбирательств над теми, кто воровал крупный рогатый скот и овец, и расследованием убийств на почве вековой вражды между семьями, — добрая привычная рутина в пограничном городке, а не эта новомодная глупость о подделке документов и самозванстве. Прошлым днем он отобедал в Незерби-Холле в компании с сэром Джеймсом Грэхемом — что уж вошло в традицию во время августовской выездной сессии суда, во время рыбалки, — и беспрестанно только слышно было: Хэтфилд, Хэтфилд, Хэтфилд! Дамы угождали ему во всем и льстили, в надежде выпросить себе местечко в зале суда. И вот они здесь, прекраснейшие цветы сего благословенного края (сэра Александра все дамы признали весьма галантным кавалером и отнюдь не лишенным мужского обаяния), с трудом протиснулись на свои места посреди зловонного, старого зала, лишь бы послушать гнусную историю ничтожного двоеженца, который, бог весть каким образом, сумел одурачить, без сомнения, чувствительных людей. Полюбоваться на его отвратительно густые волосы и этот шрам на щеке, совершенно очевидно нанесенный нарочно, который всякий раз, как Хэтфилд улыбался, превращался в столь любезную сердцу всякой женщины ямку. (Хотя чему же тут улыбаться? Очень скоро ему придется стереть с лица свою гнусную улыбочку!) И кто же станет после всего этого сомневаться, что он отнюдь не джентльмен. Порт, расположившийся поблизости от Незерби-Холла, был весьма богат, и уж тем более он стал оживленным с тех пор, как известие о громком и длинном деле разлетелось по окрестностям. Он велел принести ему кувшин холодного лимонада.

Мистер Скарлетт поднялся, чтобы открыть дело и предъявить иск, и начал с утверждения, что «чудовищность преступления, в котором обвиняют заключенного, не имеет границ». Когда мистер Скарлетт окончил очерчивать канву всего дела — а делал он это весьма детально, словно бы разрабатывая стратегию и тактику своего наступления, он стал доказывать, что такой разрушительный массовый обман может ввергнуть страну в пучину разврата, и ни в коей мере нельзя допустить, чтобы данный самозванец, уйдя от закона, не понес за свои греховные деяния никакого наказания. Хэтфилд достал перо и принялся делать собственные пометки.