— Мы тебе памятник поставим, Мэри.

— Пожалуйста, Китти. Кури свою трубку и радуйся. А уж после мы поговорим.

Китти сделала с десяток осторожных затяжек, а затем мягко придавила подушечкой указательного пальца тлеющий табак.

— Приберегу, — объявила она. — До тех времен, когда похолодает. Хорошая ты девушка, Мэри. Хорошая девушка.

Каждые несколько лет Китти приходилось со всем своим скудным скарбом перебираться из одной хижины в другую. Дровосеки никогда не разрушали те временные жилища, которые строили для себя на весь сезон рубки деревьев. В сущности, такая бережливость отнюдь не была свойственна Людям подобного толка, и их стремление оставить после себя дом объяснялось гораздо проще: существовало некое, весьма устойчивое суеверие среди дровосеков, предписывающее водить дружбу с деревьями, а стало быть, не разрушать дома, которые на всю весну, лето и осень служили убежищем для шести человек. Вот потому-то эти заброшенные жилища давали приют бродягам и попрошайкам, которые так и рыскали по всему краю в поисках поживы и пристанища.

Вот уж более пятидесяти лет Китти кочевала из одного такого жилища в другое, всякий раз обосновываясь неподалеку от этого леса. Мэри с детских лет знала ее историю, которую другие давно забыли: уж очень далеко в лесу жила Китти все это время, оберегая собственное уединение, не всякий отваживался забредать так высоко на холмы. Будучи маленьким ребенком, Мэри частенько с другими ребятишками дразнила несчастную женщину. Ей даже доставляло некоторое удовольствие звонко выкрикивать «ведьма», а затем с визгом пускаться наутек вместе с остальными, когда Китти бросалась за ними в погоню. Тогда они походили на стайку маленьких чертят, которые кидаются врассыпную, завидев Вельзевула. А затем Мэри поняла, кем на самом деле была эта женщина: нищенка, загнанная в ловушку собственного несчастья и безумия, окончательно запутавшаяся и потерянная. Узнав же ее историю, полную горя и боли, Мэри была тронута до глубины души, и гораздо позже, принявшись пасти коз, она частенько на склонах холмов сталкивалась с Китти, и всякий раз эта женщина служила ей напоминанием о той нелепой трагедии, что случилась с нею в далеком прошлом. И вот вновь, глядя, как Китти старательно и бережно заворачивает трубку в листья букового дерева, Мэри припомнила эту историю.

Отец Китти работал дровосеком, родился он более девяноста лет назад, в правление королевы Анны, как раз за долиной в Ламплу, в деревушке, названной так в честь одного из самых жестоких баронов, который силой оружия завладел здешними землями. Со времен его правления весь этот край был погружен в сон темных предрассудков и закоснелого суеверия. Еще до недавнего времени, уже в конце просвещенного восемнадцатого века, эпохи Разума, соперничающей с античностью, в Ламплу все еще жили старые женщины, убежденные, что с помощью наговоров можно кого угодно свести в могилу или напугать до смерти. Мать Китти считалась такой колдуньей: всегда одетая в мрачное черное платье, она владела множеством заклинаний, умела врачевать самые разные болезни, ожоги; влиять на погоду, к тому же знала различные гадания и умела лечить животных.

Наверное, именно потому отец Китти с радостью пропадал в лесах со своей артелью, единственным утешением и отрадой для него была маленькая Китти, к которой он питал самые теплые и сердечные чувства. Счастливое в своей наивности дитя, прекрасная любимица леса, она и внешне напоминала маленькую фею. Когда ей исполнилось шестнадцать, она встретила Уильяма, который был на четыре года старше ее и только-только закончил обучение в Лондоне. Жил он в деревеньке, близ Баттермира, работал плотником и каждую неделю захаживал к ее отцу за древесиной. Они полюбили друг друга. Родители с обеих сторон были рады такому выбору и лишь попросили подождать, пока Китти не исполнится восемнадцать.