Ничто не связывало их, человека и фейри. Ничто не удерживало свободного и злого духа подле ученого. Ничто и никто не мог заставить его служить. И, наверное, очень тяжело было амбициозному рабби сознавать себя не более чем забавной зверушкой. За ним наблюдали. Его изучали. Его принуждали реагировать на раздражители. И ему оказывали услуги. Опять же, просто так. Посмотреть, а чего он еще захочет?

Все те годы, пока Исаак Лихтенштейн имел дело со Змеем, он не мог воспользоваться своими знаниями. И ни одна из безотказных когда‑то формул, инкантаментумов, ора  , как называл их Змей, не действовала. Ни так, как должно, ни вообще хоть как‑нибудь.

– Мне так захотелось, – объяснил Змей, – впрочем, если хочешь, я объясню тебе, как сложить буквы в Торе. Получишь власть над миром творения, пройдешь галопом по Древу Сфирот, очистишь душу и соединишься со своим богом без малейшего усилия.

Это стало последней каплей в давно переполнившемся кубке.

Исаак отказался. Но продолжать изучение Торы уже не мог. Июнит и Маасит – обе каббалы странным образом смешались для него, и рабби уже сам не мог сказать, чего ищет в своих занятиях: очищения ли души, или великого могущества. А главное, есть ли смысл в поисках? У него на глазах опровергали и разрушали незыблемые законы, и он принял это с обреченным достоинством. Если нет законов, существует ли Тот, кто их устанавливал? И действительно ли Он тот, за кого выдает себя, если мудрость Его, любовь Его, Его могущество отметаются тремя небрежными словами “мне так захотелось”?

– П‑ф‑ф, – выдохнул Курт, пролистывая горькие размышления: проблема наличия или отсутствия Бога интересовала его в последнюю очередь. – Вы читали это? – негромко спросил он у притулившегося тут же с книгой Лихтенштейна‑младшего.

– Я все читал, – ответствовал тот, – я, Курт, тоже не верю в Бога. Вы ведь об этом спрашиваете?

– Примерно.

– В любом случае, ваш сосед – воплощенное Зло, и устраивать людям вроде моего батюшки подобные встряски – его прямая обязанность. Если он вообще кому‑то чем‑то обязан. То есть, если отец не прав, и мы заблуждаемся, и над Змеем кто‑то все‑таки есть.

– А если нет, значит он сделал это для собственного удовольствия.

– Или он – сам сатана, – Ефрем похлопал по карманам, – тот, насколько я помню, тоже работает на себя, а не на дядю. Но нет, Змей все‑таки попроще.

– В сатану вы, значит, верите?

– Я верю во вселенское зло, – Ефрем достал сигареты, – а добро, мы, знаете ли, сами должны творить, иначе зачем нас произошли от обезьян? Чтоб друг друга грызть начали? Вы курите?

– Нет.

– А я пойду перекурю.

Уже в дверях Ефрем остановился:

– А вот скажите, Курт, у вас, я слышал, знакомая – американка, правда ли, что у них там можно курить прямо в читальных залах?

– Вроде бы, да.

– Боже мой! И эти люди воображают, что их страну ждет великое будущее!

Давно и далеко…

Кто из ангельских сонмов услышит мой крик?

Даже если бы кто‑то из них обратил ко мне взгляд,

я б растаял в сиянии этого взгляда.

Красота – это только начало,

вмещенное сердцем начало того, что вместить невозможно.

Нас приводит в восторг бесконечность, но она нас поглотит и выпьет.

Ангел вводит нас в Бездну.

Каждый ангел ужасен.

И я глотаю рыданья.

К ним докричаться нельзя. [44]

Пропала бабушка. И случилось то, что должно было случиться, хоть и казалось невероятным. Поначалу никто не беспокоился, даже дед.