А вообще, достаточно один раз увидеть фонтан крови и внутренностей, вырывающийся из‑под воды, куда только что, вслед за симпатичной девчонкой нырнул ни в чем не повинный парень, и ни малейшей жалости к русалкам в душе не остается.

Если что‑то превращает свадебный поезд в волчью стаю, не пытайся вникнуть в причины, побудившие к этому поступку. Какими бы ни были они, люди важнее. Начнешь вникать, вполне можешь прийти к мысли, что по‑своему прав бес, учинивший злодейство. Сам, не желая того, позволишь ему воплотиться, хотя бы только в мысли – этого достаточно, ведь мысли‑то твои собственные. Из стечения обстоятельств бес превратится в разумную и опасную тварь, но это будет не то воплощение, которому учиться еще и учиться, и которое делает уязвимым бесплотную нежить. Если бы так! Став из ничего чем‑то, в первую очередь бес станет тобой. И ты сделаешь первый шажок на пути к служению не людям, а тому, что глубоко им враждебно.

Да‑а. Он тогда, помнится, произнес целую речь. Хотя, не сказать, чтобы очень впечатлил оппонента. Твердо зная, что ему самому судьба уходить после выпуска дальше и выше, чтобы заняться, в конечном итоге, работой именно со стихиями, Курт завидовал тем, кому предстояло жить на передовой. И злился, и не понимал, как могут люди романтизировать или, того хуже, одушевлять то, что бездушно и, дай ему волю, беспощадно.

А сейчас, имея на руках весьма подробное описание обратного процесса, а в полутора километрах на запад – живое доказательство того, что описание не только подробно, но и правдиво, Курт, отвлекаясь от чтения, невольно задумывался над перспективами. Если Силой смог стать христианин – не важно, фейри или человек, главное, что христианин, – то персонификация, по крайней мере, стихий становилась не вредной, а наоборот, весьма полезной, ведь на их место можно поставить хороших и правильных ребят.

К созданию методики нужно привлечь обоих Лихтенштейнов, а потом найти добровольцев, провести практические испытания… сколько проблем будет решено, если удастся передать управление в руки людей бескорыстных и воспитанных в правильных идеалах. Но самое главное – хочется верить, что не самое сложное – это привлечь к работе самого Змея. И здесь опять не обойтись без Элис.

Элис… м‑да. Это ведь еще одна проблема, свойства деликатного, и, как любые деликатные проблемы, очень противная.

– У меня такое чувство, как будто я виделась с Вильгельмом, – сообщила Элис, – с фон Нарбэ, пилотом принца Георга. Я рассказывала о нем.

– А чувства, что ты каждый день разговариваешь по телефону с отцом, у тебя не возникало? – полюбопытствовал Невилл.

Элис прислушалась к себе. Как вспомнить то, чего не было?

– Возникло, – признала она, – вот сейчас. Я как будто бы живу в “Adlon Kempinski”, как ты и сказал.

– Без всяких “будто бы”. Ты там живешь. Ты, при желании, можешь жить еще в нескольких местах. А если попробовать, вполне может статься, что ты вездесуща.

– Что‑о?! Как Бог?

– М‑м, нет, не совсем, – Невилл подумал. – Он‑то вездесущ, а мы… полилокальны. Есть такой богословский термин. Скажем, мне нельзя одновременно находиться здесь и в Лаэре. А Бео, та в Срединный мир вообще попасть не может. А пока Сияющая‑в‑Небесах имела возможность бывать в Тварном мире, для меня закрыт был путь туда, где она находилась.

– И что нужно от тебя Солнцу?

– Прости?

– Ты сказал, что даешь им всем то, чего им не хватает. Чего не хватает Солнцу?

– Света во тьме, – Невилл усмехнулся, – веры в то, что солнце обязательно взойдет, как бы ни пугала ночь. Я в нее верю. Но, риалта, подобно царственным повелительницам, Бео – не “она”, и не “он”.