Последний вечер в Париже был, наверное, лучшим в моей жизни. На Монмартре уличные художники заканчивали рисовать желающих увековечить себя. На ступенях Сакре-Кёр здоровенный негр в желтом балахоне продавал заводных пластмассовых голубей по сорок франков. Мы нашли местечко среди целующихся парочек, вокруг было полно молодежи. «Единственная седая голова тут моя», — усмехнулся Антонио. Еще не зажглись фонари, воздух был наполнен таинственным синим светом раннего вечера. Безумно хотелось любви. Близости хотелось…

Антонио не был мачо, совсем нет. Ни широких плеч, распирающих клетчатый пиджак, ни пылкого оценивающего взгляда. Почему-то он казался мне похожим на Босини из «Саги о Форсайтах». Мы ужинали в ресторане на первой платформе Эйфелевой башни, с шампанским, с мидиями, которые оказались очень вкусными, и телятина с шампиньонами была превосходная. Антонио немного рассказал о себе. Он был (как и Босини) архитектором, но получил в наследство крупную туристическую фирму, она надолго отвлекла его от проектирования особняков на Costa Bravo, на Costa del Sol. Два года назад умерла от рака его жена, с которой он, Антонио, прожил двадцать три года — «почти безоблачных». Своей внешностью я очень похожа на его жену — вот почему его сразу «притянуло с такой неотразимой силой». Так он сказал.

После ужина мы поднялись в лифте на вторую платформу. Вечерние огни Парижа, отраженные в Сене, «извилистой», мне снились впоследствии не то чтобы часто, но — ярко. Облокотясь на барьер, мы долго стояли, не в силах оторваться от огней Парижа. Не в силах оторваться друг от друга. Завтра я улечу — и все кончится. «Донна Ольга, — сказал Антонио, — я не смогу забыть вас. Если вам понадобится любящий человек, который…» Не дослушав, я закрыла ему рот поцелуем. Наши комнаты были в одном отеле, только на разных этажах. Последнюю ночь в Париже моя комната пустовала…

Невозможно было устоять.

На Рождество, на Пасху, на День России приходили от Антонио коротенькие поздравления на мой служебный электронный адрес. Однажды он пригласил меня, хотя бы на две недели, в Марбелью — там он построил себе виллу. О, как захотелось туда, на Costa del Sol… к теплому морю… под пальмы… обо всем позабыть, кинуться в объятья к любящему человеку… Ведь я всего лишь слабая женщина…

Но я сильная женщина. Волевая. Такой меня считают. Джамиль тоже считал. Наши характеры «притирались» один к другому не просто. Джамиль был, конечно, цивилизованным человеком, но вот эта черта у него, вероятно, сохранилась от восточной ипостаси: ему хотелось, чтобы жена сидела дома. Ну, это было не по мне. Мы жутко спорили. Джамиль кричал, что способен прокормить свою жену и детей (которых еще не было), а я кричала в ответ, что не для того родилась, чтобы торчать у плиты. «Ой-ой, ты уже начинаешь визжать, — пугался (или делал вид, что пугался?) Джамиль. — Ладно, будь по-твоему».

Он уступал мне обычно. Он был добр ко мне. Когда я «раскрутила» турагентство, купленное на его деньги, Джамиль одобрительно сказал: «Ну ты стала настоящей бизнес-вумен, поздравляю». И дал мне еще денег для дальнейшей раскрутки.

Да, он по-доброму относился ко мне, хотя ни по натуре, ни по бизнесу вовсе не был добряком. Ему нравились мои наряды, нравилось появляться со мной, хорошо одетой и хорошо причесанной, в обществе, «в свете».