— Нет, — на всякий случай решила успокоить ее Романова. — Насколько мы знаем, нет…

— А как он ее называл, не знаете? — с жадным и нездоровым любопытством спросила Скворцова.

— Ну что вы, Нина Сергеевна! — укорила ее добровольная помощница Турецкого. — У нас не настолько испорченный личный состав, чтоб выискивать и смаковать такие подробности!

— Да? Тогда извините.

— Ничего страшного. Постарайтесь припомнить, может, когда-то в связи с его работой слышали, чтоб звучало слово «ангел». Чтоб настроить вас на более напряженную работу памяти, скажу вам, что это слово он написал, когда начался приступ.

— Вот как!

Скворцова умерила свою агрессивную раздражительность, задумалась, черты ее ухоженного лица разгладились, стали мягче…

— Кажется, вспомнила! — воскликнула вдова. — Не знаю, то ли вы хотели услышать, но, во всяком случае, это единственный за последние несколько лет случай, когда он употребил это лирическое словечко!

— Я вас внимательно слушаю.

— Это было перед его последней командировкой. Как раз накануне отъезда Василий разговаривал по телефону…

— Не знаете с кем?

— С кем-то из сослуживцев, потому что обсуждали сначала какие-то свои специфические проблемы, но на профессиональном жаргоне, чтобы никто посторонний не понял, о чем разговор. Причем разговор шел на повышенных тонах.

— Они ругались?

— Нет, скорее ругали в два голоса начальство. Сначала завуалированно, потом… стойте, поточнее вспомню… ага, Василий говорит: еду вот, боюсь, эти ангелы так и оставят меня в своей преисподней… Так, да. Потом спохватился, извини, говорит, с языка сорвалось. Вот и все.

— Как он сказал, в единственном или во множественном числе?

— Абсолютно уверенно не могу сказать, но, кажется, во множественном, такие вещи обычно врезаются в память.

— А с кем говорил? Как он его называл?

— Как? Алик. По-моему, Алик.

— Вы не помните, кто это?

— Я не знаю, кто это.

— Нина Сергеевна, у вас есть дача?

— А что?

— Видите ли, есть некоторые основания предполагать, что ваш муж встречался с некоторыми интересующими нас людьми, и встречи эти не были санкционированы его руководством.

— Вы хотите сказать, что Василий изменник?!

— Нет, конечно! Возможно, он вел некую игру, чтоб разоблачить крупную коррупцию…

— Вы представляете уголовный розыск? — резко спросила Скворцова.

— Да.

— Вы же не занимаетесь контрразведкой?

— Упаси Боже! Своего хватает!

— Значит, вы не сможете ничего накопать на него?

— Даже если и накопаем, никому не отдадим! — твердо пообещала Романова.

Она знала, что так и будет, была убеждена, что сырец Турецкий никому не отдаст, сам сначала все раскопает, до мелочей.

— Тогда скажите, зачем вам надо знать про дачу?

— Известно, что у вашего мужа должна была состояться встреча с двумя пока не установленными гражданами, один из них, очевидно, иностранец. Возможно, какие-то документы спрятаны на даче. Для нас они представляют чисто оперативный интерес…

— Почему вы решили, что, может быть, что-то спрятано именно на даче?

— Наверное, потому, что вы не были в этом деле ни помощником своему мужу, ни человеком осведомленным.