— Вы не очень жалуете службу контрразведки. Это у вас традиционная неприязнь?

— Вопрос не по теме, Александр Борисович, но я отвечу, если хотите. Как перестали они делом заниматься после августа девяносто первого, так до сих пор толку нет. Тогда хоть инакомыслящих выщелкивали, так и агентов тоже не забывали из разных там разведок. А сейчас что? Когда занавес железный Горбачев убрал, знаете, сколько их сюда хлынуло, спрятанных под легальными крышами?! А ФСК Дудаева свергает! Больше делать нечего!

Я вдруг вспомнил, что в то же время, когда поехал на Кавказ Скворцов, там были и Андриевский с Кервудом, который, как оказалось, совсем не Кервуд, а неизвестно кто. Может, и не американец вовсе? Впрочем, к великому счастью, выяснять это не наша задача, а того самого ведомства, где служит мой новый товарищ Юра Макаревич.

— Сергей Борисович, а внешняя разведка никак на Чечню не задействована?

Тот удивленно посмотрел. Чувствую, не все мои вопросы ему нравятся. Так ведь квиты — далеко не все его ответы меня устраивают. Я помню, что раньше военная разведка и Первое Главное управление КГБ, занимавшееся внешней разведкой, не очень ладили между собой, и конкуренция была у них не очень здоровая. А все потому, что ПГУ было ведомством более привилегированным и обеспеченным, чем ГРУ, которое кормилось с доли выделенного на оборону бюджета.

— Внешняя разведка разваливается, как и ФСК! — презрительно роняет Осинцев. — У них провал за провалом и измен хватает. Это, впрочем, к делу не относится…

— Можно ли узнать, а что было в портфеле полковника Скворцова?

Я смотрю на Осинцева по возможности невинно — не знает, мол, человек, что бы спросить еще, а расстаться стесняется.

— Александр Борисович, — терпеливо втолковывает мне разведчик, — я и в первый раз вам говорил, что ничего, никаких служебных документов в портфелях и кейсах сотрудников, покинувших учреждение, быть не должно. Василий Дмитриевич был одним из самых дисциплинированных и квалифицированных офицеров разведки! Если вас очень интересует, скажу — в портфеле были две газеты и бутылка вина.

— Спасибо. А как называется отряд, который сотворил Скворцов?

Осинцев качает головой:

— Нет, эту информацию я не уполномочен разглашать. Уж не обессудьте.

— Да ладно, не суть важно!

— Вот и хорошо, Александр Борисович, вы свое любопытство удовлетворили?

— Да, пожалуй…

— В таком случае нельзя ли мне удовлетворить свое?

— Это вы о чем?

Осинцев улыбается мне с ласковым укором, как мальчишке-шалуну:

— Обоснуйте свой интерес к нашему работнику.

— А-а!.. Да-да, конечно! Один наш юный, но перспективный следователь при осмотре обнаруженного во дворе тела полковника Скворцова нашел у него в кармане ровно оторванный кусок термобумаги, который прошел через факс и был испещрен какими-то непонятными значками, то есть шифром…

Смотрю на него, вглядываясь в каждую мышцу, каждую морщинку на лице, не упускаю из внимания ресниц и зрачков: знает или не знает?

Он ерзает на стуле, делает очень серьезное лицо и говорит:

— Не кажется ли вам, Александр Борисович, что ваш молодой талант должен передать нам этот документ с подробным рапортом о времени и месте находки?

— Не просто кажется, коллега, так и должно было быть, — развожу я руками. — Но у молодости есть один недостаток…

— Только один?

— Из тех, которые мешают в нашей работе, да.