— Как печатает? — переспросил Слава, потому что решил, что речь идет о печатании фотографий, а никаких признаков фотолаборатории при беглом осмотре квартиры он не нашел.

— Как? — удивленно приподняла поредевшие брови старуха. — На машинке, естественно!

— У вас есть машинка?

— Да, «Ремингтон»! Мой папа когда-то начинал работать репортером в «Гудке»!

— А можно посмотреть?

Евгения Германовна посмотрела на Славу с презрительным сочувствием. В ее понимании человек, никогда не видевший пишущей машинки, являл собой нечто ископаемое.

— Ради Бога! Она в гостиной.

Грязнов вошел в сумрачную комнату с разностильной громоздкой и в то же время приземистой мебелью. На каком-то темно-рыжем комоде стояла высокая, но компактная пишущая машинка, накрытая цветной салфеткой.

— Евгения Германовна, можно у вас листок бумаги попросить?

Откинув салфетку, Слава потрогал холодные металлические клавиши.

Евгения Германовна пришаркала в свою так называемую гостиную, достала из какого-то ящичка тонкую ученическую тетрадь, подала Славе.

— Разве вы умеете печатать?

— Немного.

Грязнов заправил тетрадный листок в машинку и достаточно бойко отстучал небольшой текст:

«Проверка шрифта машинки «Ремингтон», принадлежащей гр. Майер Е. Г., на предмет идентификации с письмами, которые фотограф-шантажист присылал гр. Скворцовой и Ткачевой. Проверил майор Грязнов».

Звонок в дверь раздался в 19.45.

Евгения Германовна вопросительно взглянула на Славу.

Тот негромко приказал:

— Откройте. Скажите, что я ваш племянник, хорошо?

Старуха, довольная оттого, что на склоне дней ей выпало такое романтическое приключение, кивнула, встала и засеменила к входной двери.

— Как здоровье, Евгения Германовна? — с порога спросил Федулкин.

— Ах, какое там здоровье, Сереженька!..

Слава еще не видел Федулкина, но отметил, что голосок у того неказистый, не то чтобы писклявый или гугнявый, такой, будто у говорящего вынули позвоночник.

Затем он появился в дверном проеме, долговязый и нескладный молодой человек с маленькими глазками, длинным и узким, слегка искривленным носом. Кости черепа у него были маленькие, и оттого худощавое лицо напоминало крысиную мордочку. Единственное, чем мог гордиться Федулкин, были густые темно-каштановые волосы. Он и гордился ими, отрастив шевелюру до плеч.

— Знакомьтесь, — ворковала за узкой спиной Федулкина Евгения Германовна. — Это мой племянник Слава, а это мой постоялец Сережа.

Грязнов хмыкнул и с грубоватым радушием подпившего пролетария протянул руку:

— Привет, постоялец!

Федулкин улыбнулся, хотя в глазках мелькали желтоватые искорки настороженности, протянул свою ладонь.

Слава взял ее в свою красивую и крепкую руку, почувствовал на пальцах Федулкина холодную влагу и с трудом удержался от того, чтобы не сжать эту хлипкую кисть до суставного хруста.

— Садись, — пригласил он фотографа. — Винца церковного за знакомство тяпнем. Жаль, моя тетка водки, как черт ладана, боится! А то бы сейчас жахнули!..

— Нет-нет, спасибо! Я совсем не пью, — отнекивался Федулкин.

— Вот это зря! Водка от запора помогает!

Федулкин, не переставая слегка улыбаться, посмотрел на Славу подозрительно — не издевается ли, потом осторожно вызволил свои пальцы из Славиных и пошел к себе в комнату. По пути заботливо поинтересовался у хозяйки, не обременит ли он ее своим присутствием, тем более что в доме родственник.