|
Вела она себя большей частью так, будто в родичах у нее стурснипский тролль, говорила нянька Майя, только и знай учиняла всякие неприятности.
И если Герда утром не хотела причесываться или умываться, то Марит Замарашка, сидя на вершине Стурснипы, смеялась и вопила от радости, потому что не было для нее большего удовольствия, чем смотреть на неумытых и нечесаных господских детей. Если же вечером Герда не хотела засыпать, а требовала новых и новых сказок, то Марит Замарашка мигом скатывалась вниз по холмам, чтобы забраться к ней в кровать. Уму непостижимо, как она мчалась. Съезжала с Чеглабаккен на еловой лапе, а булыжники катились впереди нее и позади, высекая искры и громыхая будто гроза. Герда волей-неволей натягивала одеяло до ушей и скоренько засыпала, чтоб не завесть соседку по кровати.
Правда, меня нянька Майя никогда не пыталась пугать этой Марит Замарашкой, ведь я, девочка большая и разумная, понимала, что все это просто басни. Вот почему мне кажется странным, что Марит вроде как отправилась со мной в Стокгольм.
Во всяком случае, нынешней ночью она мне приснилась. Лежа в детской на красивом белом диванчике, я увидела, что на спинке дивана сидит противная грязная девчонка. Она мотала головой, так что лохмы разлетались во все стороны, и болтала ногами — я сразу смекнула, что это Марит Замарашка.
Я испугалась, а вдобавок разозлилась и сразу сказала, что здесь ей делать нечего, пусть убирается домой, в Хёгбергс-сетер. А она шасть ко мне под одеяло и там вмиг сделалась маленькой, тонкой, как дождевой червяк, я и сообразить не успела, что она затевает, как она юркнула мне в ухо. Когда длинный червяк заползал в ухо, ощущение было до того неприятное, что я вскрикнула и проснулась.
В ту же секунду я поняла, что мне снился сон и что Марит Замарашка в Стокгольм за мной конечно же не явилась. Но мне никак не удавалось избавиться от ощущения, что в голове ползает длинный червяк. А пока лежала в полусне и мучилась страхом перед червяком, я совершенно уверилась, что Марит Замарашку послала вдогонку за мной нянька Майя, из-за библейского изречения, какое я прочла ей в ответ. Ведь родом нянька Майя из Хёгбергссетера, а там всегда хватало ведьм, которые умели насылать на своих обидчиков хворь и иные напасти. Ну, я не то чтобы твердо решила, будто они обучили няньку Майю своим искусствам, но почти в это поверила. Она же рассердилась на меня, поскольку я отмахнулась от ее доброго совета, вот и надумала свести счеты. И теперь я переменилась. Уже не была Сельмою Лагерлёф, стала дерзкой, никчемной и глупой девчонкой по имени Марит Замарашка.
Все это казалось по-настоящему правдивым и естественным, и меня обуял такой испуг и отчаяние, что я долго лежала и плакала, прежде чем смогла снова заснуть.
Нынче утром я опять была прежней и только посмеялась, что могла воображать подобные глупости. Странно лишь, что весь день я то и дело вспоминала Марит Замарашку и спрашивала себя, уж не таилась ли в сновидении все же крупица правды.
Мне, конечно, понятно, что все это плод воображения, но я как-то особенно раздражительна и недоверчива, дурно думаю о людях и всем недовольна. Определенно превратилась в сущую Марит Замарашку.
Утром тетя Георгина сообщила мне, что договорилась с полковницей X***** (в «Дочерях президента» нигде не упомянуты полные фамилии, только первые буквы), что я буду приходить к ней три раза в неделю и брать уроки английского, и я ничуть не возражала, но, когда она добавила, что договорилась еще и с некоей мадемуазель С., что та дважды в неделю по полчаса будет играть со мной на фортепиано, я ответила тете крайне дерзко.
Дело тут вот в чем: я не люблю играть на фортепиано и надеялась, что в Стокгольме обойдусь без докучливых музыкальных уроков, а потому очень огорчилась, но все равно понять не могу, отчего надерзила тете. Надо было поблагодарить за разрешение пользоваться ее пианино, а я вместо этого заявила, что фортепианные уроки — затея совершенно ненужная, у меня нет способностей и, когда вырасту, я ни за что не прикоснусь к клавишам. |