|
Тетя слегка удивилась, но в ответ сказала только, что моя маменька написала ей и попросила найти для меня учительницу музыки.
Представьте себе, я едва не выпалила, что маменьке незачем всюду совать свой нос, но вовремя прикусила язык. Так или иначе, я начинаю все больше задумываться над тем, что со мной происходит. Раньше-то я никогда не говорила о маменьке в подобном тоне. Такое ощущение, будто я вовсе не я, а кто-то другой.
Сижу и пишу все это в детской, при маленькой лампе Уллы Мюрман. Девять вечера, Элин и Аллан уже спят, ведь кузине Элин только девять лет, а кузену Аллану — семь, и в Стокгольме малышам положено укладываться в семь или в полвосьмого. Но мне четырнадцать, поэтому я могу ложиться в полдесятого.
Тетя с дядей в гостях. Даниэль утром укатил в Упсалу, а Улла взяла у дяди в кабинете «Нюа даглит аллеханда» и сидит читает. Улла немножко сердита, она хотела поиграть в марьяж, как в мой прошлый приезд пять лет назад, но я сказала «нет», потому что, по-моему, куда занятнее вести дневник.
Суббота 25 января
В гостиной у дяди Уриэля
За минувшие несколько дней у меня совершенно не было времени взяться за дневник. Надо сказать, дел у меня полным-полно. Каждый день с десяти до двенадцати — гимнастика, три часа в неделю — уроки английского и дважды по полчаса — уроки музыки. Тетя тщательно следит, чтобы я как следует упражнялась на фортепиано, а когда я иду к полковнице X*****, всякий раз спрашивает, знаю ли я свой урок.
Однако сегодня я встала пораньше, чтобы сделать кой-какие записи. Расположилась в гостиной, где до завтрака никого нет. Мне нравится в этой комнате еще и потому, что здесь очень красиво.
Сказать по правде (а я замечаю, что, если не писать правду, вести дневник как-то неинтересно), вчера вечером время у меня все-таки нашлось бы, но произошло кое-что, о чем я стыдилась рассказывать.
Ума не приложу, что со мной творится. Я действительно стала до того буйной и неуправляемой, что не могу держать себя в узде, а ведь раньше мне это большей частью удавалось.
Каждый вечер, когда Элин и Аллан уходят спать, мы с тетей устраиваемся в гостиной. Тетя вяжет на спицах шарф, а я плету крючком кружевную прошивку. Вслух мы не читаем, но тетя обычно рассказывает мне длинные истории про людей, с которыми она сталкивалась в Стокгольме, и слушать ее весьма занятно.
Иногда в гостиную приходит и дядя Уриэль, сидит, курит свою длинную трубку и читает «Нюа даглит аллеханда». Читая, дядя порой посмеивается, и тогда мы с тетей сразу смекаем, что редактор Линдстрём неодобрительно отозвался о либералах, а хуже либералов, по дядину мнению, ничего на свете нет.
Вечером в четверг дядя тоже пришел в гостиную, сел рядом с нами подле лампы, только вот читал не «Нюа даглит аллеханда», а книгу небольшого формата, но очень толстую. Я как раз ломала себе голову, что же это за книга, явно ведь интересная, раз дядя забыл про газету, а он оторвал глаза от книги и посмотрел в мою сторону.
— Эту книгу тебе читать нельзя, — сказал он. — Так и запомни!
Я обещала, что не забуду, и больше мы об этом не говорили. Но вчера утром, когда я села в столовой за фортепиано разучивать свой урок, туда пришли дядя с тетей. И дядя был настолько увлечен разговором, что даже не подумал обо мне, корпевшей над этюдами Черни, а продолжал рассказывать тете, как одного француза, покушавшегося на убийство Людовика XIII, колесовали и пытали на глазах двора и всего честного народа.
Я играла свои этюды, но невольно слышала кое-что из дядина рассказа. Большую часть, понятно, не слышала, и потому мне ужасно захотелось разузнать, как там все было. Да вот беда, оказывается, дядя вычитал эту историю в той самой книге, к которой мне нельзя прикасаться.
И я бы никогда к ней не прикоснулась, правда-правда, будь я по-настоящему самою собой, ведь хотя недостатков у меня хватает, обещания я все ж таки держу. |