Мне стало не по себе, находиться дольше в галерее Егора не имело ни малейшего смысла.

Я вернулась в квартиру и села на диванчик в прихожей. Что делать? Сообщить Лене об отсутствии картин? Куда они делись? Никто понятия не имеет, что Егор активно работает. Яковлева вознесла супруга на высокий пьедестал и поклоняется своему божеству. Жена прощает ему все. Забыл про день рождения супруги? Егорушка великий художник, он не думает о земном. Позволяет свекрови изводить невестку? Егорушка великий художник, он не думает о земном. Точка. Все! Других ответов у Яковлевой нет. Если же кто-то посмеет сказать ей: «Творчество Куркина мне непонятно. Он не Суриков, не Васнецов, не Репин. Похоже, у него с психикой проблемы, видит только чудовищ вокруг. Мне его картины не по душе», – то Лена объяснит этому человеку, что он ничего не смыслит в искусстве, а потом вычеркнет его навсегда из списка знакомых. Но! Она не попыталась защитить Егора, когда я спросила, почему он так мало пишет. Лена завела речь об особом вдохновении супруга. Яковлева определенно поняла, что я осуждаю живописца, держу его за лентяя, трутня, который едет на закорках у работающей жены. Но не рассердилась, не сказала: «Не говори о том, чего не знаешь». А потом сообщила, что Егор не хочет расставаться с любимыми произведениями, правда, финансовое положение семьи от того, что супруг все время стоит с палитрой в руке, не меняется. Деньги, вырученные от продажи картин по заказу, расходуются быстро. Яковлевой опять приходится одной тащить семейный воз. Она сделала вид, что не замечает в моих словах скрытого упрека в адрес обожаемого Егорушки. О чем это говорит? Подруга очень хочет, чтобы я продала картину, чтобы Егор после кончины жены некоторое время продолжал жить, как у Христа за пазухой.

Дверь в квартиру распахнулась, появился Егор. Увидев меня, он остановился.

– Привет!

– Добрый день, – отозвалась я. – Уже вернулся из Питера?

– Как ты сюда попала? – осведомился Куркин, игнорируя мой вопрос.

– Вошла, – ответила я.

– Знаешь код? – напрягся художник.

Я кивнула.

– Откуда? – не отставал Куркин.

Мне не хотелось выдавать подругу.

– Лене совсем плохо.

– Она в надежных руках, – отмахнулся Куркин, – вылечат.

– Не понимаешь, что БАС – это стопроцентная смерть? – парировала я. – Лена не поправится. Речь идет лишь о продлении ее жизни. Не на годы, а на месяцы или даже дни. У твоей жены ураганная форма.

– Любят женщины преувеличить, из всего трагедию делать, – усмехнулся Егор, – врачи склонны утрировать ситуацию. Чем дольше лечат, тем больше денег получают. Ты зачем без предупреждения в мой дом ввалилась? Я не звал никого.

Я сказала правду:

– Лена попросила кое-что взять.

– Головы совсем нет, – рассердилось божество Яковлевой, – направо, налево код раздает, уходи. Я устал, отдохнуть хочу. В доме бардак! Скорей бы Ленку выписали.

– Найми прислугу, – посоветовала я, – это недорого стоит сейчас.

– А жена зачем? – фыркнул Куркин. – До свиданья.

Я выбежала на лестницу. Правильно ли я поступила, не сказав Егору об отсутствии картин в квартире ниже этажом? Не знаю. Зато в другом я уверена: художник сейчас звонит жене, чтобы отругать ту за сообщение мне кода от входной двери.

Сев в машину, я поставила телефон в держатель и увидела на экране кучу эсэмэсок от Энн. Беседовать с продюсером, наверное, уже не стоит. Лена не сможет работать, а мне совсем странная девушка, которая поет странные песни, не нравится, даже несмотря на то что у нее неожиданно обнаружился прекрасный голос.