– Ха! – Выдох Овадии прозвучал скорее смехом. – Возможно, ты и сумела их отогнать. О, прекрати ныть, дитя! Пока что я верю тебе, но пойми вот что: если один из этих мертвых паразитов свил гнездо в твоем мозгу, тебе грозит опасность. Ты не сможешь выжечь его без нашей помощи.

Сердце у Мейкпис стучало молотом. Дышать было трудно. Всего на секунду она скрестила взгляд со злом. Видела его, и оно видело ее. Что то коснулось ее сознания. Совсем как это делали мертвецы.

Но Овадия не мертв, верно? Мейкпис видела, как он дышит. Должно быть, она ошиблась. Возможно, все аристократы такие же страшные.

– Усвой одно, – объявил он без всякой теплоты. – Никто не хочет тебя взять. Никому ты не нужна. Даже родственникам матери. Интересно, что будет с тобой в этом мире? Бросят в Бедлам? А если и нет, полагаю, ты умрешь от голода или замерзнешь на улице. А может, тебя убьют из за тех лохмотьев, которые ты называешь одеждой… Если только мертвые паразиты не найдут тебя раньше.

Немного помолчав, старик заговорил снова, на этот раз нетерпеливо:

– Посмотри только на это дрожащее, мокроглазое существо! Поместите ее там, где она ничего не сможет разбить. Девочка, ты должна выказать хоть какую то благодарность и послушание и прекратить эти припадки, или мы выкинем тебя на пустоши! И тогда никто не защитит тебя, когда паразиты явятся за тобой. Они пожрут твой мозг, как мясо или яйцо.

Глава 5

Молодой долговязый слуга повел Мейкпис сначала по одной лестнице, потом по другой и наконец показал ей маленькую узкую комнатенку где стояла кровать с тюфяком и ночным горшком под ней. На окне были решетки, зато на стенах порхали нарисованные птицы, и Мейкпис подумала, что здесь, возможно, была детская. Молодой слуга казался почти мальчиком. Глядя на его большой горбатый нос, совсем как у седого мистера Кроу, Мейкпис сквозь пелену усталости задалась вопросом, уж не родственники ли они.

– Считай, что тебе повезло, и прекрати свои выходки, – посоветовал он, ставя на пол рядом с ней кувшин с легким пивом и миску с похлебкой. – Не смей визжать и кидаться на людей, поняла? На такие проделки у нас всегда найдется палка.

Дверь за ним закрылась. В скважине повернулся ключ. Мейкпис осталась наедине со своим недоумением. Кидаться на людей? Разве она на такое способна? Теперь она была окончательно сбита с толку.

Мейкпис принялась за похлебку, глядя сквозь прутья решетки на серое небо, двор, поля и пустоши за окружающей дом оградой. Неужели отныне это ее дом навсегда? Эта комната в башне, ставшая ее тюрьмой? И ей суждено состариться здесь, подальше от людских глаз и всяких бед, в качестве домашней сумасшедшей при Фелмоттах?

Мейкпис не могла заснуть: слишком много мыслей теснилось в голове. Она вдруг поняла, что меряет шагами комнату. Иногда девочка сознавала, что разговаривает сама с собой. Или что бормотание застряло в горле и она издает гортанные звуки.

Стены вращались, пока она металась, кидаясь то в одну, то в другую сторону. Обои сходили слоями, как серебристая березовая кора. Она спорила с жарой и шумом в мозгу. В комнате находился кто то еще, он был не один, и вся компания вела себя безрассудно. Но каждый раз, когда девочка оборачивалась, оказывалось, что за спиной у нее никого нет.

Наконец ноги у нее подкосились, она рухнула на пол и осталась лежать, чувствуя себя слишком огромной и тяжелой, чтобы пошевелиться. Словно часть земли, состоявшая из гор и долин, где путешественников одолевали боль и зуд. Мейкпис без всякого интереса рассматривала этих путников, пока дремота не одолела ее.

В снах она шла по лесу, и через каждые несколько шагов перед ней вырастал древесный ствол. Она натыкалась на них, и от этого на теле оставались синяки. На ветвях сидели самые разные птицы, заливаясь трелями. Насмехаясь над ней. Небо отливало серо черным, как галочье крыло, а горло Мейкпис саднило от криков.