Я сидела, раскрыв рот, и отказывалась верить своим глазам. Вот ведь Кузьмич, можно сказать, подкузьмил, навел тень на плетень… Выстроил какие-то идиотские взаимосвязи там, где их нет и быть не может. А теперь, когда и он пал жертвой шампура, меня обязательно заподозрят в этих двух убийствах… Хотя поди угадай, что там еще таится в этих его «сообщениях»! Может, покойник не меня одну подозревал в убийстве Люськи. Дорого бы я дала, чтобы хоть одним глазком глянуть на остальные его каракули… Господи, ну что тебе стоит! Пусть Перепелкин хоть папку, что ли, уронит, а я кинусь подбирать рассыпавшиеся по полу листочки, а заодно и суну в них нос…

Я не раз убеждалась, что горячие просьбы, посланные небесам от всего сердца, как правило, доходят до адресата. Вот и моя нескладная молитва была услышана. За окном раздался грохот и лязг, и во двор Отдела внутренних дел въехал «КамАЗ», груженный обрезной доской. Поискал, куда бы приткнуться, не нашел, сдал задом и остановился в непосредственной близости от вишневой красавицы — «девятки» участкового. Поглощенный записями Остапчука, сержант Перепелкин не видел этой угрожающей картины. Я же смотрела в окно со все возрастающим интересом. Вот водитель «КамАЗа» открыл окно, выставил локоть и стал ждать.

— А что вы делали в момент смерти потерпевшей Володиной? — не отрываясь от доноса, вкрадчиво спросил милиционер и замер, дожидаясь ответа.

Ждал и водитель «КамАЗа». Теперь он высунул голову из кабины и курил в небо, то и дело нетерпеливо поглядывая на двери ОВД.

— За столом сидела, — тихо произнесла я, неотрывно следя за страданиями шофера.

Вот он щелчком отбросил окурок, в последний раз взглянул на часы, решительно тряхнул головой и стал дергать какие-то рычаги в кабине. Кузов его большегруза плавно поплыл вверх, откинулся назад, и оттуда с диким грохотом посыпался «стройматериал», как абстрактно называл вот эти вот самые Галкины доски местный участковый. Обрезная доска вываливалась из кузова, по пути задевая вишневые бока сержантской машины и оставляя на них глубокие царапины. Сержант дернулся, почуяв неладное, резко обернулся к окну и на секунду замер с открытым ртом и недоверчиво выпученными глазами. Но это только на секунду, потому что уже в следующее мгновение Перепелкин ягуарьим скоком несся к оградке.

Он добежал до груды досок и поник головой, скорбно оглядывая урон, нанесенный строительным материалом капоту и бокам его некогда сияющей машины. Водитель «КамАЗа» неторопливо выруливал с территории Отдела, когда ему наперерез метнулась разъяренная фигура. Это жаждал справедливого возмездия за поруганную «девятку» сержант Перепелкин. У меня в голове пронеслась жуткая мысль: «А вот если бы душевный человек проявил чуткость и великодушно разрешил мне оставить на его парковочном месте «Ауди»?» Но я тут же отогнала нахлынувшее на меня ужасное видение прочь и снова глянула в окно.

В этот самый момент сержант Перепелкин, ухватив шофера за грудки, вытаскивал его из кабины. Шофер упирался, но медленно сдавал позиции. Можно было, конечно, досмотреть бой быков до конца, но я, пользуясь случаем, предпочла заглянуть в донос покойного Остапчука. Тем более что через приоткрытое окно мне все происходящее на улице было отлично слышно.

— Ты что, Леха, офанарел? — ревел обездоленный участковый. — Куда доски высыпал, козел?

— Так ты ж сам сказал везти на стройку века… — удивленно отвечал прокуренный басок.

— Домой ко мне везти надо было, там у меня стройка века! — надрывался лишенец.

— Так бы сразу и говорил… А то заладил «вещественное доказательство, вещественное доказательство»! — протянул все тот же басок.