Она устало отошла от окна конторы, повинуясь указа­нию «прочесть на оборотной стороне», и когда она шла по длинному коридору, слова «при болезни или плохом самочувствии немедленно обращаться в контору», звучали в ее ушах, в унисон с ее колеблющейся походкой.

Да, она «прочла оборотную сторону», изнанку жизни, которая показалась ей совершенно отличной от известной ей ранее стороны, подобно тому, как отличается светлая сторона луны от темной; стороны, которой общество редко интересуется и которую никогда не видит. Несколько не­дель тому назад, до того, как ее «гордый дух» соблазнил ее пересечь океан в поисках независимости, она, почувствовав себя так, как чувствовала себя сегодня вечером, решила бы, что она и больна, и плохо себя чувствует. Но теперь она знала, что сотни других девушек под этой же крышей чув­ствуют себя так же, как и она, и считают это совершенно естественным условием жизни. Они вряд ли испытывают к себе жалость, и она должна держаться так же стоически, как и они. Если когда-нибудь она потеряет мужество, ей придется расплакаться, а ведь она хвастала Питеру Рольсу младшему, что этого с ней никогда не случится.

Она подумала, что испытает некоторое облегчение при виде заработанных денег и, вынимая свои шесть долларов, уронила нечаянно из конверта листок белой бумаги. Он отлетел, вдоль по коридору, и сердце Вин сильно забилось, когда она поднимала его.

Неужели уже увольнение? Что сделала она такого, чтобы быть уволенной в конце первой недели — ведь, она так старательно работала. И странно, несмотря на усталость и уныние, она действительно боялась увольнения. Всего ми­нуту назад она задавала себе вопрос: «сколько еще подоб­ных недель я вынесу» и хотела, чтобы настал конец этому, все равно какой. А теперь она боялась перевернуть листок и прочесть на нем свою судьбу.

«Вас приглашают явиться в личный кабинет управляю­щего, во вторник, в 12 часов 45 минут», — было красиво на­писано на пишущей машинке как раз посередине листка бумаги.

Вин не знала, почувствовать ли от этого облегчение или тревожиться.

Вся усталость и нервное напряжение шести ужасных дней и шести отвратительно проведенных ночей сразу как бы вылились в приступ овладевшей ею тревоги. Как ни измучена она была, — а может быть, именно по этой причи­не, — она не в состоянии была итти к себе домой на Авеню Колумба.

Она была уверена, что, если она присядет или ляжет в постель, она сильнее почувствует ломоту в спине и горе­ние ног, чем если будет ходить. Ей хотелось, чтобы прият­ный ласковый чистый воздух освежил ее пылающие щеки, подобно холодной воде. Она испытывала потребность созер­цать звезды и проникнуться покоем и ночной тишиной, по­сле шума магазина, прежде чем она погрузится в вавилон­ское столпотворение Авеню Колумба.

«Я прогуляюсь по парку», — решила она. — «Это на меня должно хорошо подействовать. Когда я очень устану, я смогу отдохнуть несколько минут на скамейке и прислу­шаться к своим мыслям».

Это было одним из многих неудобств ее «дома». Там можно было почти одновременно слышать любые звуки, происходящие в мире, но невозможно было прислушиваться к собственным мыслям.

Когда она вышла на улицу, Эрла Эшера не было видно, и Вин была этому рада. Несколько раз на протяжении дня она раскаивалась в резкости, которую допустила по отно­шению к нему и которой он, вероятно, не заслужил, но те­перь она была благодарна этому обстоятельству за его от­сутствие. Медленно она пошла, заметно прихрамывая, как это бывает со всеми приказчицами в первые несколько не­дель их службы.

В парке было прекрасно, и, когда она подумала, как было бы хорошо, если бы голубые колышущиеся небесные занавеси скрыли от нее на время всю тяжесть жизни, маленький и удивительно тихий автомобиль проскользнул мимо нее.