Одеваясь к вечеру, она вспоминала, как неоднократно хвасталась перед Питером Рольсом младшим:

«Что бы со мной ни было, всегда есть что-нибудь, над чем я могу смеяться. И я еще пока не плачу».

Она не подозревала, что вид платья «месяца» и пере­одевание в него вызовут в ее уме живое представление о мистере Джилидовском Бальзаме. Но когда она увидела себя в позеленевшем зеркале с новой, искусно сделанной прической и в платье «молодого месяца», отливающем ноч­ной синевой и серебром, ей показалось, что в комнату во­шел Питер Рольс и смотрит через ее плечо, встретившись с ней глазами в зеркале.

Да, в течение минуты она видела его, как живого. Он был здесь. Он был ее другом, самым нежным, самым восхи­тительным мужчиной, какого она когда-либо знала; дру­гом, которого она прекрасно понимала и в котором она больше всего нуждалась, хотя их действительное знаком­ство продолжалось всего несколько дней. Его добрые голу­бые глаза были искренни и честны, говоря: «я не обращаю внимания на то, что вы не верите мне так, как я верю вам».

Потом это видение исчезло, как лопнувший мыльный пу­зырь. Вин ощутила чисто физическую боль, как если бы перед ней показалась на секунду самая дорогая вещь во всем мире, а потом вдруг исчезла навсегда. В маленькой комнате на Авеню Колумба с открытым окном, в которое врывался уличный шум и грохот надземной железной дороги, платье «месяца» и мечты этого лунного платья каза­лись смешными, несоответствующими реальной жизни. За­дернув абажур электрической лампочки, она сидела в ве­чернем голубом сумерке, с веером из пальмовых листьев в руке, в ожидании прихода мисс Ливитт.

Через пять минут у дома, в котором мистрисс Мак Фар­релл занимала только два из многих этажей, остановился таксомотор — настоящий, живой, великолепный, невероятно дорогой таксомотор. Из окон дома высунулось много голов, так как это было здесь необыкновенным событием, и в числе этих голов была голова Вин. Инстинкт подсказывал ей, что таксомотор приехал за ней. Она смогла различить вопросительно выглядывающее из окна автомобиля лицо, увенчанное ярко рыжими волосами и казавшееся белым при электрическом уличном освещении. Выражение лица Лили говорило, что надо спешить, так как каждое биение сердца означало в данном случае не каплю красной крови, но несколько красных центов. Вин поняла намек, набросила свою старую, но еще приличную накидку, которая в течение не­скольких месяцев покоилась в чемодане вместе с платьем «молодого месяца», и быстро сбежала по лестнице.

— Что вы за экстравагантное существо! — задыхаясь, сказала она, когда максимум через 60 секунд таксомотор снова тронулся.

— Это преподнес мне один приятель — мужчина, — ска­зала Лили самодовольным тоном, и поспешно добавила, сни­сходя к упорной скромности мисс Чайльд. Он предложил мне подарок на выбор, а я подумала, что так как мы в на­рядных платьях и вы сильно устали, таксомотор придется как раз кстати.

Вин оставалось только поблагодарить ее. К тому же, по­сле нескольких месяцев поездок по подземной и надземной железным дорогам и на трамваях, девушка не могла не чув­ствовать удовольствия от езды в автомобиле. Она старалась по дороге не обращать внимания на печальное зрелище низ­ших классов Нью-Йорка, страдающих от духоты: бледных людей, свешивающихся с окон или стоящих на углах улиц, чтобы вдохнуть в себя каплю свежего воздуха; босых, полу­обнаженных детей, жадно уставившихся в сифоны с содовой водой в больших жарких киосках с прохладными напитками, куда они никогда не имеют надежды войти, всех этих хро­мых, парализованных, дышащих болезнями и миазмами сы­рых домов, людей, проклинающих самих себя и равнодушных друг к другу. Иногда Вин чувствовала, что эти люди и есть ее настоящие братья и сестры, единственные, способные ее понять, потому что только они действительно страдают.