Энни успела забыть лицо Роузи Маллен. Она помнила коренастую фигуру подруги, а вот лицо… лицо забыла. Встретятся ли они еще? Энни скучала по своей подруге и по всему тому, что окружало ее в прежней жизни. Она вспоминала доки, отмели на берегу реки, район Пятнадцати улиц, церковь на Боро-роуд и детей, с которыми играла. Дети в городе святого Леонарда совсем не походили на детей, живущих на севере. Они разговаривали со странным акцентом, играли в незнакомые Энни игры, а те, кого считали бедными, были на бедных совсем не похожи. Одна девочка провела ее по старой части Гастингса, который находился от Сент-Леонардса примерно в таком же удалении, как Тайн-Док от Шилдса. Там она показала Энни местные трущобы. Это были вполне приличные дома, старые, но опрятные. Некоторые она сочла даже красивыми. Энни не верилось, что живущие в них люди могут быть бедными; по крайней мере, их бедность не имела никакого отношения к бедности, которую она знала дома, на севере. Ей хотелось поговорить с Кейт об этом, но при упоминании о севере ее мать всякий раз переводила разговор на другую тему.

На прошлой неделе, когда у Кейт выдался свободный вечер, они вместе стояли на набережной и смотрели, как лунный свет сверкает серебром на воде.

– Как красиво! – сказала тогда Кейт.

– Помнишь свечение, которое ночью поднималось над Джероу из труб доменных печей? – спросила Энни.

Мать ничего не ответила, и остаток прогулки они промолчали, а ночью девочка слышала, как Кейт плакала в подушку. Она часто тихо плакала по ночам, а Энни лежала и делала вид, что спит. Слезы матери воздвигали барьер из душевной боли, и Энни не имела сил его преодолеть.

В Лондоне они спали в отвратительном полуподвале дома, в котором работала Кейт. Даже ночью людские ноги то и дело мелькали мимо зарешеченного железными прутьями маленького оконца. Кейт часто плакала, ее лицо постоянно казалось опухшим от слез. В комнате была ужасная влажность. Кейт вспоминала, как почувствовала себя неважно однажды вечером. Засыпая, она испытывала ноющую боль в груди. Очнулась она уже в больничной палате. Рядом лежало много больных детей. Когда Кейт полегчало, она решила не возвращаться обратно, а нашла работу вот в этом доме, в котором пахло квашеной капустой и который был захламлен старой громоздкой мебелью и тяжелыми картинами.

Ее новая хозяйка мисс Паттерсон-Кэри любила рассказывать прислуге о своих вещах. Все они принадлежали еще ее матери и бабушке. Мисс Паттерсон-Кэри говорила, что если бы они узнали, что ей приходится пускать к себе квартирантов, чтобы свести концы с концами, они бы перевернулись в своих могилах. Хозяйка рассказывала, что, когда она была еще маленькой, их семья жила в доме, стоящем на Трафальгарской площади в Лондоне. У них было восемь человек прислуги. Отец занимался железнодорожными перевозками. Но эти времена давно поросли быльем. Теперь мисс Паттерсон-Кэри вынуждена была довольствоваться куда более скромным домом, который, однако, имел претенциозное название «Прекрасный вид на море». Энни находила это забавным, так как единственное место, с которого можно было разглядеть далекую морскую гладь, являлось чердачным оконцем.

Мисс Паттерсон-Кэри любила рассказывать Энни о своем прошлом великолепии. А вот с Кейт она говорила мало, боясь, что лишняя болтовня отвлечет служанку от выполнения ее прямых обязанностей по уборке дома и обеспечении всем необходимым многочисленных постояльцев, которые, будучи людьми пожилыми, носили на себе много одежды.

Мисс Паттерсон-Кэри не нравилась Энни.