«Твоя песенка спета, Кьюнан, – сказал я себе. – Обвинение в убийстве». Я старался сохранить спокойное выражение лица. В такие моменты, как известно, время останавливается. Вся кровь отхлынула куда‑то в ноги. К моему величайшему удивлению, сержант, не говоря ни слова, начал возвращать мне мои вещи.

– Что это значит?

– Вы свободны, следствие в вас больше не нуждается, – промямлил он, глядя в папку на своем столе. И подвинул мне какую‑то бумажку. – Распишитесь.

– И это все?! А где, я спрашиваю, следователь Джеролд? Он ничего не желает мне сказать? Четырнадцать часов допроса за сообщение о преступлении! – Мой страх сменился гневом, на шее вздулись вены.

– Успокойтесь, сэр . Произошла ошибка. Вы свободны. Тридцать шесть часов задержания истекли. Ваш друг все вам расскажет, – произнес сержант.

Я покачал головой, которая все еще гудела.

– Ошибка?  – повторил я. – А как насчет нанесенных мне оскорблений? А шишка на голове, которую я получил, когда один из следователей набросился на меня?

– Я искренне сожалею, сэр . Мы не виноваты, это все пресса. Они страшно раздули это дело. Подобные дела всегда связаны с недоразумениями, сэр . Что же касается вашего повреждения, мы полагаем, вы нанесли его себе сами, сэр . Если желаете, можете подать жалобу. Позже вас, возможно, попросят подписать показания, сэр . – Этот сморчок получал от своей работы истинное наслаждение, но моя злость на него и на полицию в целом начинала улетучиваться. Разве всю мою жизнь отец не учил меня смотреть на вещи с полицейской точки зрения? Виноват был я сам. Никто не заставлял меня принимать предложение Риштона.

Сержант протянул мне конверт с деньгами: 2350 фунтов, в целости и сохранности. И расписка в том, что 5000, принадлежащие Саймону Риштону, изъяты как вещественное доказательство. Значит, следствие приняло мои показания.

Я попытался продемонстрировать свое презрение – повернуться на каблуках и выйти, не говоря больше ни слова. Однако эффектный жест не удался: на одном ботинке развязался шнурок, и я поскользнулся.

– И вам также счастливого Рождества, – сказал сержант, а его напарник хихикнул.

Я снял ботинки, взял их в одну руку, сумку с одеждой в другую и покинул место заключения в одних носках.

Выйдя в холл, все еще крайне недовольный собой и по‑прежнему одетый в тюремную робу, я увидел сидящую на скамейке Делиз. Она не сразу меня узнала и словно поколебалась пару секунд, прежде чем встать мне навстречу. Двухдневная щетина у меня на подбородке и свирепое выражение лица, наверное, могли бы испугать кого угодно. Слава богу, она не сделала никаких бестактных замечаний. Я попытался улыбнуться.

– Дэйв, наконец‑то! Если бы ты знал, сколько времени я тут провела, уговаривая их выпустить тебя. Я привезла тебе кое‑какие вещи, но они не разрешили их передать. – Она поцеловала меня. Я обнял ее. Мне нужна была поддержка. Деловитая, как всегда, она высвободилась и сунула мне в руки какой‑то пакет.

– Пойди приведи себя в порядок. – Она показала на туалет. – Здесь твоя электробритва. У тебя подбородок как наждак.

Поколение варваров свело удобства в уборной к минимуму: выщербленная раковина и осколок зеркала. Я побрился под тощей струйкой холодной воды и попытался смыть с лица грязь двух последних суток куском хозяйственного мыла. Электрическая розетка, естественно, отсутствовала. Я вытерся обрывками полицейского рубища и с наслаждением надел чистое белье и рубашку.

– А где Джей? – спросил я, выйдя в холл.

– Не беспокойся о нем, его отпустили вчера утром. Подумай лучше о себе.